Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 42)
Стихи Джойса.
Зачем он их опубликовал? Зачем он их писал? Зачем, написав, он их не уничтожил?
Тексты рефлексии невероятно прочны. Пробовал их рвать руками – куда там! Пробовал их резать ножницами – безрезультатно! Пробовал их рубить топором – никакого успеха! Пытался их пожечь – они не горят!
Эффект преследования.
В автобусе неподалеку от меня – двое мальчишек, школьников. У них чудесное настроение – они хохочут, возятся, дают друг другу тумаки. Их бесцеремонность меня раздражает. Выхожу. Мальчишки выходят тоже. Иду по улице. Мальчишки, по-прежнему дурачась, следуют за мной. Сворачиваю за угол, и мальчишки почему-то тоже сворачивают. Чего они за мной увязались?
Ялта. Возвращаясь в Ленинград, поджидаю троллейбус на Симферополь Рядом со мною на скамейке молодой человек лет двадцати пяти с маленьким сыном лет четырех. Мальчик белобрыс и очень мил. Троллейбусы отбывают один за другим. Сосед с мальчиком уезжают. Наконец мой рейс. Сажусь, приезжаю на вокзал, нахожу свой поезд, отыскиваю свой вагон, открываю дверь купе. Ба! Здесь уже сидит знакомый мой молодой человек со своим сыном!
Через сутки покидаю вагон на Курском вокзале и прощаюсь со своими попутчиками. Еду на Ленинградский вокзал и занимаю очередь в камеру хранения. «Вы последний?» – слышу я за спиной. Оборачиваюсь – что за черт! Предо мною опять тот самый молодой человек! В одной руке у него чемодан, за другую руку держит своего белокурого отпрыска.
Интересно, что «преследуют» меня только люди, на которых я обращаю активное внимание – которые меня раздражают, удивляют или вызывают симпатию. Видимо, внимание как-то притягивает их ко мне, как бы очаровывает их. Между мною и ними возникает психическая связь.
Не люблю Тициана. Он бездуховен, его Венера перед зеркалом – дебелая купчиха. Она создана для обжорства и животной страсти.
«Динарий Кесаря» – дидактический, как полотна передвижников. Тициан изгонял возвышенное из искусства, разрушал эстетику Возрождения. Плотоядный Рубенс – его достойный преемник.
Чайковский. Четвертая симфония. В старости чувствительность меня не покидает.
Но Петр Ильич и впрямь гений. И нечего стесняться этих сладких слез.
Не в моде он нынче. Так плюнем на моду!
30 лет тому назад умер Сталин. 50 лет тому назад Гитлер стал властителем Германии.
Написал 100 страниц романа. Перечитываю. Что-то не то. Как-то не так. Чего-то другого хотелось, другого. О чем-то другом мечталось, о чем-то другом.
Перечитываю еще раз – совсем не то! Попросту плохо, бездарно! Третий раз и перечитывать не хочется.
Настя смотрит на меня с фотографии презрительно.
Два способа духовного бытия: растворение в множестве и противостояние ему. Радость слияния со всем и со всеми – радость сопричастности. Радость отделения от всего и от всех – радость одиночества.
А сегодня мой роман мне нравится. Вроде бы недурно. И не без затей, но и не вычурно. Вроде бы что надо.
Интересно, каким покажется мне мое сочинение через неделю?
Кажется, я прожил свою жизнь не лучшим образом.
Ирония – лекарство от ужаса. Ирония – прием ума для изображения ужаса. Ирония – метод эстетического освоения ужаса.
Вийон, Брейгель, Гойя, Бодлер, Гейне и Сальвадор Дали приобщали ужас к прекрасному.
Нимфы ясного дня и нимфы туманного вечера. О, нимфа моей нерешительности, прижмись ко мне!
У него уже нет ничего – ни нервов, ни кровеносных сосудов, ни мозга, ни сердца, ни печени, ни почек, ни двенадцатиперстной кишки!
Общее собрание ленинградских писателей. Перевыборы правления.
Собрание тянется целый день. Меня хватило часа на четыре, да и то не в зале, а в кулуарах и в буфете. Беседовал со знакомыми. Пил водку. Пил кофе (а мне его пить вредно). Снова беседовал. Снова пил.
Едва дотянул до голосования и тотчас ушел, не дожидаясь объявления его результатов.
В третьем номере «Авроры» опубликовано четыре моих стихотворения. Довольно недурных.
В «Дни поэзии» принято два стихотворения.
Рассказывал о Насте в музыкальном магазине «Рапсодия» на Большой Конюшенной. Было человек пятнадцать случайных посетителей. Было тоскливо и обидно. Но ради Насти я готов на любые унижения.
После подошел какой-то человек и долго говорил мне о том, что тоже увлечен эстрадой начала века, что тоже любит Вяльцеву, но еще больше любит Тамару и, по его мнению, она пела даже лучше. В манере говорить у этого человека ощущалась некая странность – казалось, что он слегка безумен.
«Быть может, я тоже выгляжу полубезумным?» – подумалось мне.
Когда я говорил, что Анастасия Вяльцева – великая русская певица и что среди эстрадных певиц мира сравнима с нею только Эдит Пиаф, голос мой дрожал и прерывался. И, наверное, в эту минуту, слыша меня, на том свете Настя волновалась тоже. И может быть, она даже плакала.
Меня любят безумцы. Они ко мне льнут. Хорошо ли это? Быть может, и хорошо.
Александро-Невская лавра. На кладбище вошел через боковые ворота. Сейчас, когда деревья еще голые, когда всё на виду, запущенность и разоренность его обжигают душу. Однако дорожки подметены, сучья и листва убраны. Со стороны Невы воздвигают высокую кирпичную ограду (наконец-то), и часовня, что напротив главного входа, отреставрирована, и даже крест на ней водружен. Среди памятников мелькнула женская фигура. Исчезла. Снова появилась. Женщина молода, стройна. Кожаный пиджачок. Как у Насти. И даже в лице есть некое сходство. Вот такой, подумал я, была бы Настя, живи она сейчас. А вдруг это и впрямь она?! А вдруг это Настина душа бродит по кладбищу, приняв для удобства современное обличье? И поглядывает она на меня как-то уж очень внимательно, будто мы с нею знакомы!
Стало мне немножко тревожно. Я остановился в нерешительности. Женщина пошла прочь, оглянулась и скрылась за монументами. Подошел к Настиной могиле. Постоял. Попытался представить, как выглядит теперь бедная Настя (а впрочем, какая же она бедная?). Желтый странный скелет, полуприкрытый лохмотьями почти истлевшего платья. Череп с остатками волос, тех самых прекрасных, пушистых волос, которые я каждый день вижу на фотографии… Но почему же это воображаемое торжество смерти не вызывает у меня содрогания? Ни страха, ни отвращения я не чувствую. Мне даже хочется, хочется все это увидеть! Мне даже хочется потрогать ее заплесневелые, серые кости.
Прошелся по кладбищу. Вернулся к часовне. Направился к выходу. Гляжу – на скамеечке сидит та самая женщина. Сидит и смотрит на меня с явным интересом.
Смущенно скользнул взглядом по ее лицу, вытер ладонью пот, проступивший на лбу, поднялся по ступеням, остановился в воротах, не удержался и оглянулся – женщина по-прежнему смотрела на меня. В смятении торопливо зашагал к собору.
В соборе предпасхальная торжественная служба. Много народу. Светло и празднично от электричества, свечей и вечернего солнца, пронизывающего лучами как бы невесомый, парящий над толпою купол.
По традиции поставил Насте рублевую свечку.
Хор пел мощно, громко, с какою-то властною силой. Звуки, резонируя от сводов и столбов, успокаивались, нагнетались, росли и распирали собор изнутри. Стены еще сдерживали этот звуковой напор.
Пение внезапно оборвалось, и возник одинокий голос дьякона – страстный, рыдающий, непереносимый.
Рядом со мною стояла, крестясь, худенькая, интеллигентной внешности седая женщина, вся в черном, с черной маленькой шапочкой на голове. Она держалась строго, но, кажется, была взволнована. Губы ее повторяли шепотом слова молитвы. Два раза она опускалась на колени, но быстро подымалась.
«Вот такою Настя, наверное, была бы в старости, – подумал я, – вот такою сухонькой строгой черной старушкой была бы она в году сорок восьмом или пятидесятом. И тогда восемнадцатилетним я мог бы встретить ее где-нибудь на улице, или в трамвае, или в церкви, если бы я зашел тогда случайно в церковь».
К висящей поблизости иконе богоматери приблизилась горбатая старуха с тряпкой в руке. Она стала тщательно вытирать стекло, видимо, покрытое следами от поцелуев молящихся. Рядом с нею возникла маленькая девочка с большим яблоком. Старуха усердно терла стекло, а девочка глядела на печальный лик Богоматери и с аппетитом уплетала яблоко. Видимо, девочка была старухиной внучкой.
Роман «стоит».
На улице женщина бьет мужчину. Кулаками по лицу. Мужчина большой, высокий, а женщина низкорослая, и ей приходится подпрыгивать, чтобы дотянуться до лица мужчины. Он слабо защищается, заслоняется руками, отворачивается, наконец пускается в бегство! Но женщина настигает его, хватает за хлястик и бьет сзади по затылку. Подойдя поближе, я заметил, что мужчина очень молод, а женщина, напротив, немолода. Видимо, это мать воспитывает непутевого сына на глазах у прохожих.
Тема для размышлений: культура и масса.
Подлинная культура враждебна массе, чужда среднему человеку. Культуру создают и потребляют нетипичные люди. Типичные же культуру в лучшем случае игнорируют (кроткая, неагрессивная масса), в худшем же они стремятся культуру разрушить (агрессивная, озлобленная, нетерпимая масса).