Геннадий Алексеев – Неизданная проза Геннадия Алексеева (страница 41)

Иногда же отдельные запахи вырываются из общей массы – то несет селедкой, то одеколоном.

Пьяная старуха в троллейбусе.

– Я племянница Чапаева!

Хохот.

– А что? Не верите? Точно. Я его племянница! Я на него похожа.

Хохот.

– А вообще-то я давно умерла. В тридцать девятом муж мой погиб на финской войне. Я и умерла с ним за компанию. Это только кажется, что я жива.

Хохот.

– А второго моего мужа под Кенигсбергом убили. После этого жить уж совсем расхотелось И я во второй раз отдала богу душу.

Хохот.

– Что вы хохочете, ублюдки? Я дважды помирала! Скоро в третий раз подохну, в последний.

Громкий хохот.

Трудно наткнуться на что-либо более жалкое и трагикомическое, чем глупая интеллигенция. Седовласая, очкастая, похожая на школьного завуча, строгая с виду дама звонит по телефону. Тон у нее постный, фразы построены удручающе тривиально и изобилуют иностранными словечками. Кажется, что она читает текст скучнейшей статьи.

– Мария Антоновна, мне бы не хотелось вас огорчать, но я вынуждена вас проинформировать. С первого февраля – это проверенные сведения – будут повышены цены на все виды почтовых услуг. Да, представьте себе! Тарифы возрастут в два-три раза! Торопитесь, дорогая Мария Антоновна, отсылать письма. Нет, нет! Это будет неэффективно! Торопитесь, моя дорогая!..

– Раиса Марковна, спешу вам сообщить пренеприятнейшую новость – с первого февраля… О нет. Это нонсенс! Да, конфиденциально…

– Виктория Юльевна представьте себе, с первого февраля… Нет, нет! Это не гипотеза! Но вероятность этого события ощущалась еще в прошлом году!.. Да, на всю корреспонденцию! Разумеется, как можно скорее!

Лет до тридцати я был дионисийцем. Но в этом дионисийстве виднелось что-то петушиное, ненатуральное. По натуре я рационалист. Почему мне хотелось быть дионисийцем? Потому что молодость больше доверяет чувствам, чем разуму.

И вот теперь я успокоился на подлинном и единственно возможном для меня аполлонизме. Но я попытался найти и нашел для него новое, свое собственное изложение, не имеющее ничего общего со стилистикой классической поэзии.

В этом был смысл моей деятельности в искусстве (почему был?).

Вечер. Идет легкий, мягкий, женственный снег. Там и сям среди деревьев горят яркие светильники. Их лучи столбами и конусами врезаются в снежную пелену. В столбах и конусах порхают белые мотыльки снежинок. Театр. Спектакль, отлично оформленный художником. Вернее, художницей – матушкой природой.

Пришел человек. Поставил на стол бутылку портвейна за два девяносто.

– Ты же знаешь, мне нельзя сейчас пить, – сказал я.

– Ничего, я сам выпью, – сказал человек.

Он просидел со мной три часа (мне хотелось писать, мне было не до него).

Через полчаса на его бледном нездоровом лице (он давно много пьет) выступили багровые, какие-то трупные пятна. Сначала на лбу над глазами. Уши тоже побагровели. Через полтора часа пятна переместились пониже, ко рту, к бороде. В конце третьего часа, когда бутылка (0,75) была пуста, его лицо снова было бледным, но бледнее, чем вначале, бледным как мел, как тот мел, которым белят украинские хаты – бледным с голубизной. Все три часа он говорил без умолку. Я не слушал, но, не слыша, чувствовал, что он без конца повторяет одно и то же. После опустошения бутылки он произносил слова с некоторым трудом, будто держал за щекой хлебный мякиш.

Почему я не прогнал этого человека через час после его появления – ведь меня ждал мой роман?

Потому что мне было жаль гостя, потому что я знал – ему непременно нужно выпить портвейн и при этом он должен без конца повторять одно и то же. Такой уж он человек.

Я рискую. Вся моя жизнь – сплошной риск. (Откуда во мне эта храбрость?) Но временами (и не так уж редко) я почти уверен в том, что деяния мои не напрасны, что рано или поздно их оценят по достоинству. Эти набегающие на меня волны веры в себя и дают мне силы для жизни.

Переводить поэзию должны добросовестные и умелые ремесленники. Всякий раз, когда за перевод берется подлинный поэт, он обманывает себя и читателя. Он неминуемо создает не перевод, а свое собственное стихотворение на заданную тему.

Известная формула «гения может перевести только гений» ложна. Гений по природе своего психического устройства не способен на имитацию и лицедейство. Он способен только на подлинное творчество. Он способен умирать только всерьез. Хорошо притвориться кем-то или чем-то может только посредственность. Но в любой настоящей поэзии содержится такой заряд внутренней сверхъязыковой красоты, что она неминуемо проявится под рукой бесталанного, но ловкого имитатора.

История – дама строгая. И все же частенько она усмехается. Писарев грозил Фету, что его стихи пустят на обклейку стен под обои. Но история усмехнулась, и стены стали обклеивать статьями грозного Писарева. А Фета не забывают.

Пушкин был очаровательно непоследователен. Восторгался Байроном и боготворил Анакреона. Подражал Вальтеру Скотту и сказкам Арины Родионовны. Дружил с декабристами и воспевал Николая. «В этом весь Пушкин!» – вскрикивают пушкиниянцы. Увы, в этом весь наш славный Пушкин. И никакая его деталь – ни цилиндр, ни бакенбарды, ни полы сюртука – из этого не выпирает.

Искусство проистекает не только из искусности, но и из искусственности.

Искусство – это искусственный мир, создаваемый людьми по своему вкусу. Но Искусство – это и огромный театр, где играют сотни тысяч актеров.

Ревнители строгой натуральности говорят: не надо ломаться! Но в чем же заключается задача актера, как не в красивом и исполненном своего смысла ломании?

Ничьи стихи мне не нравятся, в том числе и свои. Надо писать как-то по-другому. Как?

Долго мне казалось, что они притворяются, ваньку валяют. Не может быть, думал я, чтобы с ними… это для них… что чем… Нет, не может этого быть! Это было бы слишком! Это было бы черт знает что!

Но обнаружилось, что они, бедные, и впрямь дураки.

У варваров может быть своя примитивная культура – варварская. Поскольку варвары не умеют мыслить, они уповают на «чувство», на интуицию. Искусство варваров зиждется на стихийном интуитивизме. Оно похоже на искусство детей, и в нем есть свой резон. Здесь как бы творит сама природа – разумный человек еще не появился.

Приезжала Гретхен. Вошла красивая. На щеках алые пионы. В меня с нею вошел запах январского мороза и ее духов.

О, как приятно было снимать с нее запорошенную снегом шубку. А после шапочку! А после свитер, милые сапожки с меховой отделкой, вельветовые брючки и все остальное. Объятия наши были страстными до исступления. Давно мы не виделись. После на станции, вечером, она все льнула ко мне, и я все целовал ее, наслаждался вкусом ее губ и снега, который все падал и падал. Утром в постели нашел ее маленькую золотую сережку и едва не задохнулся от нежности и совсем еще свежих воспоминаний.

Написано 60 страниц романа. Моя встреча с Настей еще не состоялась. Я откладываю ее, я ее страшусь. Пока что я вижу Настю со стороны, издалека. Пока что я даже не знаю, что это она.

Нахожусь в комнате без дверей. Положение безвыходное. Замечаю в стене дырку от гвоздя. Ковыряю ее пальцем. Она расширяется. Запускаю в нее ладонь. Она становится еще шире. Выламываю кусок стены. Предо мною широкая дверь. Выхожу. Иду по длинному коридору, долго-долго иду по бесконечному, темному, узкому коридору и снова попадаю в комнату без дверей.

Положение безвыходное. Вижу дырку от гвоздя, но не трогаю ее, не ковыряю ее пальцем.

А может быть, все же ковырнуть разочек? Нет, не стоит. Положение должно быть безвыходным.

70-я страница романа. Первая встреча с Настей. На набережной. Не то Екатерининского канала, не то Мойки.

Вот уже третью неделю кряду восхищаюсь редкостному умению Пастернака писать красиво и непонятно.

Пастернак – чародей. Он шутя, играючи, дурачась на глазах у почтенной публики, превращает ничтожный мусор жизни в алмазы, рубины, топазы, бериллы, изумруды, сапфиры и аметисты. И вот уже больше нет ничего – остались только бесценные самородки. И немножко жалко мусора. И немножко скучно.

Рядом с Пастернаком Чехов и Камю выглядят беспомощными дилетантами – они совсем не умеют писать.

И опять над пропастью, и опять – стена. Можно сделать шаг вправо или шаг влево. Но лучший шаг – шаг вперед.

Прозаик Распутин – хороший прозаик. Хорош тем, что пишет правду.

Проза Распутина – подлинная русская проза. Ничего, кроме правды, в ней нет, ничего, кроме правды, в ней не найдешь, ничего, кроме правды, искать в ней не надо.

Русский человек больше всего на свете любит себя – русского человека, свою русскую силу, свою русскую выносливость, свою русскую беспричинную в общем-то, но неизбывную тоску, свой русский, неуместный, но раскатистый смех.

Роман не движется. Все еще 74-я страница. Первая встреча героев дается трудно.

Привыкаю глядеть на себя со стороны как на нечто уже законченное, завершенное и стоящее поодаль. Можно отбежать далеко-далеко и оттуда, издалека, рассматривать себя в бинокль. А можно подойти к себе вплотную и потрогать себя, поковырять ногтем. Вот он какой я нелепый!

Все забываю я что-то важное.

70 лет со дня Настиной смерти. Зажег свечу у ее часовни и долго смотрел, как она горит. Вторая свеча была зажжена во Владимирском соборе.

Вот и сейчас не могу вспомнить. Ах да – не остаться бы в долгу перед отечеством!