Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 45)

Аккурат из Москвы хоккей шел. Армия (считай, сборная), конечно, прижимала, ну, а «Динамо» отплевывалось, жалило. Тут и болеть нечего, все вперед ясно. Смотреть приятно, спору нет, а азарта никакого.

Вскоре Марфа на стол начала накрывать, здесь, в большой комнате, где Соков телевизор смотрел. Девочек позвала, чтоб помогли. Одна бы Верка, наверное, и не откликнулась, а вдвоем не сразу, но вышли и, не упуская о своем лопотать, принужденно заходили на кухню и обратно, ложки, тарелки, хлеб, ну, и все, что нужно, носили.

Оля постарше Верки на год, школу кончила, в АХО в управлении сейчас. Обогнала, поопытнее. Верка слушает ее, советы ловит, хотя виду не показывает, что учится, отчего-то спорит, противоречит, на своем стоит. Оля не всегда понимает, что Верка не взаправду упрямится и, бывает, по-настоящему сердится, расстраивается. Но ненадолго.

Сели. Марфа в честь выходного (или в честь того, какой Потап с прогулки вернулся, или в честь своей, понятной ей только, женской радости) водочки выставила, сама по рюмкам расплескала, всем разно: Верке чуть совсем, донце прикрыть, Оле побольше маленько, себе рюмочку невысокую сполна, а Потапу сполна стаканчик. Следом борщ по тарелкам разлила. И унесла и кастрюлю, и бутылку. Водку по каплям дает, редко, дает и остатки прячет — то ли побаивается, что Потап запьет (хотя какой запьет, когда уже пятьдесят с лишком, и войну прошел, да и в мирной жизни намыкался, с первой женой-то — не запил ведь), или экономит просто, или радость так вот дробит, считая, пусть по малости, да почаще — водка что-то последний год в магазине не стоит, как привезут, сейчас и хвост до ДК, расхватывают.

— Ну, за здоровье, — сказала Марфа, вернувшись и подсев к столу. — И чтоб Верочке хорошо школу кончить. И чтобы потом учиться дальше пошла. И чтоб замуж удачно вышла (при этих словах смело и строго на Потапа глянула, как бы говоря вдобавок, не пущу тебя, мол, не отдам, и крепость и сила покамест есть с дурью твоей потягаться). И чтоб нас с Потапом Иванычем не забывала. Ну, будем здоровы.

— Будем, — ответно сказал Соков, первым потянувшись чокнуться с Марфой.

Выпили. Оля, похоже, без радости, а Верка с неприятностью, заругалась даже, отмахиваясь — зачем, мол, люди гадость такую пьют.

И — к борщу. Марфа мастерица борщ варить, и сейчас угадала.

— Ты б телевизор-то выключил, а, Потап? — Марфа попросила. — Не глядишь все равно.

— А пусть горит. Счет хоть узнаю.

Соков по привычке, как в столовой рабочей, частил, быстро ел. Однако, когда у комментатора в телевизоре голос рос и поднималось волнение, стало быть, там момент острый, вот-вот шайбу вгонят — тогда ложку на весу, где застигнет, оставлял, голову косил, смотрел. А кончался момент — вновь торопливо ел.

Иногда украдкой на девочек смотрел, на Олю спокойнее, на Верку трусливо как-то, дергано. Сам ругал себя, что духу не хватает прямо полюбоваться. Уж шибко Верка хороша — глазам больно. Да и Марфа видит, чует все. Иной раз, кажется, судит его, иной раз переживает, жалеет, однако видно, что и суд, и жалость, и страдание свое спрятать хочет, не показать. Чтоб — никому. Третьего дня, как поймала, как он, позабывшись, долго и нежно на Верку смотрел, потом ночью, невзначай будто, со смешком каким-то стиснутым, жидким, спросила, уж не влюбился ли часом в дочку. Вроде успокоил тогда, складно солгал. А может, и не успокоил, кто ее знает, может, напротив, разбередил только. Смолчала Марфа, стихла и виду не подала, каково ей. В тишине тогда и сон их застиг, от разговора увел. Утром потом слышал, о чем-то шушукались с дочкой, а вечером обе будто отяжелели под тайной какой-то, под сговором, что ли — поди пойми этих скрытниц, сами-то не говорят. Ясно видел только, изменились обе после того разговора… И вот хоть и видел, что из-за него все, хоть и давил в себе это желание на Верку смотреть, чувствовал страх какой-то, робость, опасность даже, а все равно не мог — тянуло, так и подмывало взглянуть. Лицо ее, и плечи, и колени крал, а потом, спохватившись, воровато, как шкодник мелкий, бессмысленно по стенам глазами водил. И опять смотрел, и опять убегал глазами. Понимал: нельзя так, и, когда не мог удержаться, злился и гнал себя уходить, в одиночестве сбить с себя это, опомниться.

Котлету с пюре съели, компот выпили. Марфа с девочками шутливый разговор завела про мальчиков, какие у них нынче кавалеры плевые. Веселее, вольнее сделалось. Однако хоккей по телевизору кончился, закрутился в обруче известий шар земной — «Международная панорама» началась, и девчонки отвлеклись, перестали Марфу слушать. Соков потянулся выключить, но Верка сказала, не надо, дядя Потап.

— Политику-то вам зачем?

— Ты не понимаешь, — сказала Верка. — Там людей показывают, улицы.

— Шмутки, что ли?

— Как одеты, дядя Потап, как одежду носят. А не шмутки.

— Что тут разглядишь? Толпа, бегут все.

— Мы увидим, — сказала Оля.

— Верунь, — сказала Марфа, вставая из-за стола. — Тебе посуду мыть.

— Ой, ма… А ты?

— Вот, опять я. Нет, я мыться пошла. Вы с Ольгой на пару. В четверо рук мигом справитесь.

— Мы потом, ма, ладно? Посмотреть хочется.

— Потом у вас цирк, «В мире животных», «Клуб», и пойдет, знаю вас, не оттащишь. А посуда грязная стоять будет, тараканы пойдут.

— Ну, ма, — капризно затопала ножками Верка.

— Поднимайтесь, поднимайтесь.

— Всегда так. На самом интересном месте, — обиделась Верка. — Пошли, Оль? Пока он, — показала на обозревателя на экране, — разговаривает.

— Фартук мне дашь?

— Даст, даст, — сказала Марфа.

Девочки отодвинули стулья и, сколько посуды в руках взять могли, на кухню понесли.

— Ну, и я тогда, — сказал Соков. — Покурю и спать лягу. Разморило что-то.

— В комнате курить будешь? — осудила Марфа. — Ты же обещал.

— Разреши ради праздника. Я проветрю потом.

— Проветришь. Табачище этот так в стены въедается, никакими силами не выгонишь.

— Не ворчи. Сегодня хороший день был.

— И правда, — Марфа, вспомнив, оттаяла; подошла, склонилась, обняла мужа. — Прости меня, дуру. Делай, как знаешь. Мне тоже искупаться надо.

Потап ее за шею пригнул. Нашел губы, накрыл своими.

Оля за посудой из кухни пришла. Рассмеялась, увидев целующихся, и ни с чем назад убежала.

— Ну, иди спи. Постелить тебе или так ляжешь?

— Да так.

— Милый ты мой, родной, — зашептала Марфа. — Не могу без тебя, Потапушка. Умру.

— Умрет она, — довольно улыбался Потап.

Ласково отнял ее от себя — ступай, мол.

В спальне Соков дверь за собой прикрыл, закурил и, не раздеваясь, только шлепанцы скинув, на кровать прилег.

Лежал, дым пускал, на потолке пятна разглядывал, в блюдце на ощупь пепел стряхивал.

Все Верку перед собой видел.

Придавил остаток от сигареты, к стене отвернулся и глаза закрыл, чтобы уснуть, прогнать Верку, не думать, не видеть.

Не отпускала. И в дреме близко была, и во сне.

В луга водила, в леса, когда спал. В речке вместе купались. Куда-то в поезде ехали. А потом из какого-то страшного большого огня спасались…

— …дядя Потап, дядя Потап.

Очнулся.

Верка стоит, лицо ее наклоненное — будто из того же дикого, больно-страшного сна.

Нет, догадался — будит.

— Мы на танцы, в клуб. Мама к Ветлугиным ушла, у тети Пани приступ опять, Соня прибегала, просила помочь. Ты один остаешься.

— Вечер уже?

— Ага. Тебя запирать?

— Не надо. Я встану сейчас.

— Ну, пока.

— Ладно, ступайте. Спасибо, что разбудила. А то ночью бы мучался.

— И я так подумала.

— Правильно.

— Умойся… Смешной ты все-таки.

И ушла вместе с Ольгой.

Соков сел на кровати, ноги свесив. Потряс головой, словно отгоняя то, что во сне нажил.

Встал. На кухне чаю холодного сглотнул. Лицо сполоснул. И закурил.