Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 44)

Максим за ней, не отпуская, все наклонялся и что-то, оправдываясь, через плечо говорил, успокаивал, видно. Так и ушли.

«А с характером она у нас, прочно на своем стоит, — довольно думал Соков, провожая их взглядом. — Прижмет любого мужика, подомнет, у нее не разгуляется».

И хорошо, что пиво ему у парня отбила. Хоть и отдавал остатки, а все же жаль было.

Теперь, считай, не вернутся, его пиво-то, опять его.

Сам допил. Рукавом губы отер и аж крякнул вольно, до того приятно.

Поглядел, куда бы бутылки деть, да ничего укромного для них не нашел, некуда. На сиденье лежмя кататься оставил. Еще закурил и засобирался домой. Ноги мокрые, стынут.

3

Марфа стряпала, когда Потап пришел.

Спросил с порога носки — переодеть.

Принесла.

Отдал ей заодно ботинки мокрые, чтоб на батарею сушиться поставила, стянул, носки старые; сухими, что Марфа принесла, ноги опревшие обтер, а потом в них и вдел. Вошел в шлепанцы, кепку на вешалку забросил, пальто снял.

На кухню к Марфе пришел.

— Скоро кончишь-то?

— Да начала только. Подсобить хочешь?

— Ну.

И обнял ее сзади, стиснул.

— Да погоди ты, медведь, грудь раздавишь.

— Я ласково.

— Сгорит все.

— Не сгорит.

Потап руками, через плечи Марфы свешанными, завернул краники на плите, выключил.

— Нашел время, — соглашаясь, уступая уже, радуясь ласкам мужа, возражала Марфа. — А обед я когда сделаю?

— Успеешь.

— И Верка прийти может.

— В кино она.

— Так придет.

— Это когда еще.

Развернув к себе, Потап целовал Марфу, мял. Она смеялась доверчиво, тихо, теперь и волнуясь с ним заодно, распаляя его жарким недоверчивым шепотом:

— Ишь, как разобрало. Чегой-то ты, а? Вдруг-то? Любишь, что ли?

— А то как же.

— Ой ли? Третий год, и все любишь?

— Много разве… третий год.

— А то… Да погоди, постелить надо, дверь закрыть.

— Я закрыл.

— Дай хоть руки-то оботру, неслух.

— Это на.

Обождал, покамест она руки сполоснет, и вдруг молодо подхватил под колени, поднял и понес в дальнюю комнату, на кровать.

— Пусти, пусти, дурень. Такую тетку носить, ты чего? Или я против?

— Я ж как лучше тебе.

— Правда? Как мне лучше?

— Ну.

— Стало быть, любишь. Вправду меня одну любишь, Потапушка?

— А то как же.

— Ну, ставь, ставь, принес. Я уж сама теперь.

— Марфа, Марфушка моя.

— Погоди… Да погоди маленько-то, что скажу.

— Ну?

— От тебя, Потапушка, сильно пивом пахнет. Я тебе сейчас принесу чего-нибудь, сжуй. Ладно? И я разденусь пока.

— Ай, да лежи-ка ты лучше смирно. Я нынче сам тебя раздеть хочу…

Спустя какое-то время, понежившись, исцеловав с благодарностью мужа, удивленная новизной его, странной дикой нежностью, силой, Марфа сошла с кровати, мигом оделась и побежала на кухню обед доваривать.

— Ух, качает, Потапушка. Голова кружится, — весело говорила ему через две двери. — Что ты, каверзник, сделал со мной!

— Попить принеси, — крикнул с кровати голый Потап.

— Чаю?

— Воды простой. Только слей, похолодней чтоб.

— Мучит жажда милого, — напела Марфа. — Лечу.

Принесла в запотевшем стакане. Потап выпил духом, стакан оставил и поймал Марфу за руку, потянул.

— Ну, чего ты, чего, — она радостно сопротивлялась. — Глупый. Разобрало-то как. А ночью что мы с тобой делать будем?

— А я откуда знаю?

— Ну, не глупи, пусти руку. Сейчас Верка придет. Да и обеда нет, — отлепив пальцы его, отняла руку, чмокнула в щеку: — Потапушка, любимый мой, — и с песней на кухню пошла. — Одевайся лучше, — крикнула на ходу, оборвав песню. — Что ты весь наружу лежишь? Верка придет, ахнет.

— А я в своей комнате лежу. Пусть не подглядывает.

В наружную дверь, позвонили — нетерпеливо, долгими вытягивающими звонками — Верка частенько, ленясь ключом отпирать, так их наказывала, мучила.

Соков вскочил, метнулся дверь в комнату прикрыть и резво, по-флотски, стал одеваться и прибираться в комнате, чтоб следов не осталось.

4

Верка обедать Олю привела, подругу, — Максима, стало быть, после кино побоку. В комнате у нее закрылись и защебетали о своем, о парнях да о шмутках. Соков слышал, как Верка купальником хвасталась.

Покамест Марфа стряпала, он под душем постоял, избил тело тугими колкими струями — попеременно то горячими, то холодными — вышел свежим, легким, и телевизор включил.