Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 46)

Вернулся, телевизор включил. Но и минуты не посмотрел — выщелкнул. Послонялся еще по квартире, пока сигарета не кончилась, и — в прихожую, одеваться.

5

Сначала ДК с тылу обошел, от окна к окну, держась вплотную к дугообразной спине его. Ладони ребром на оконные стекла ставил, козырьком сверх-обок лица, знакомых выглядывая.

Свет яркий внутри, молодежи много, вырядились все. Парни у подоконников жмутся, курят втихаря. Заслоняют. Стучал им пальцем, чтоб отошли — бесполезно.

Раз показалось, будто Верка мелькнула. Заспешил вдогон к другому окну, да ненароком в лужу наступил, черпанул опять обоими башмаками. Пока чертыхался да стряхивался, Верка (если это она была) убежала давно.

Вышел к фасаду освещенному, в колоннах обтертых, засаленных. Тут парни подвыпившие паслись, кучками. Курили-рядили свое.

Внутрь заглянул, в прихожую, где кассы. В дверях контролером сегодня Федулов Иван стоял. Он еще с лета Сокову за батарею отопительную задолжал. Увидел, завилял хвостом.

— Ты чего, Потап? Здорово.

— Здорово, — Соков в проем кепку сунул.

— На молодежь глянуть?

— Да нет.

— А то иди, задаром пущу.

— Я и заплатить могу. Не бедствуем.

— Зря-то зачем? Все экономия.

— Полтинник твой, что ли?

— А что? Уже не деньги?

— Да деньги. Я не о том.

— А я о том. Если стоять буду, всегда пущу. Понял? Хочешь концерт, хочешь танцы.

— Не охотник я, Иван, — Соков недовольно поморщился, не любил он этого мелкого торгашества. — Моя-то здесь?

— Меньшая?

— Ну.

— Тут. С Гусевым-старшим.

— С Максимом, стало быть.

— С им.

— Ну, пусти, если разрешаешь. Обогреюсь хоть, обсохну. Вон опять черпанул, — и на ботинки кивнул.

— Сыро теперь, топко. Да… Раздеваться-то станешь? А то в зал так нельзя, заругают, — Федулов, как уговор сладил, заискивающий свой тон переменил на привычный (когда на этом месте стоял) — тупо начальственный, строгий.

— Минутку постою, погляжу.

— Народ идет, отходи. На работе я.

— Да вкалывай, разве я мешаю?

Соков на вешалку пальто сдал и кепку, номерок в карман спрятал, и по стеночке, глаз не поднимая, в туалет.

Накурено в мужской комнате было, серо-сизый дым стоймя, не шевелясь, плотно стоял. Бурлила прыщавая мелкота — делово, как порядочные, бормотуху делили, пили, откашливаясь. В зале, где танцы, их из угла не вытянешь, от колонны не оторвешь, трусы-скромники, а тут герои, ядри их, грудь колесом, с гонором — друг перед другом.

Облегчился и в зал вышел.

Неловко себя чувствовал, виновато как-то. Старый уже по клубам ходить. Пожалел, что дома не остался.

У колонны, местечко себе укромное нашел, чтоб внимания не привлекать. Отсюда через забор из длинноволосых голов на оркестр смотрел, на танцующих. Незнакомый парень (видно, из города, с той стороны), певец, на чужом языке песню пел, остальные с гитарами и еще барабанщик ему подпевали. Ничего, стройно и бойко выходило у них; правда, слов не понять и громко очень. Чем-то эта новая диковинная музыка Сокова будоражила, раздражала, а когда не сердит, как сейчас, делала настороженным, точно опасность рядом.

Нашел, что искал, — Верка в кружке прыгала. Их там человек семь было, своих ребят, парней и девчонок, и Максим с ними, и Оля, и Никитка Нужин, малый хулиганистый, тоже вздыхатель. Чудно танцевали, нарочно безобразнее друг перед другом изламывались, движения стыдные, непристойные — Соков подумал, что во времена его молодости ни одна девушка не решилась бы публично так бедрами поддавать, враз бы осудили за блуд и срам.

Верка и тут всех лакомее, в бледно-розовом своем, любимом платье, мини. Ножки долгие, ровные, резвые — знает, паразитка, что напоказ выставлять.

— Эй, Потап Иваныч! — Максим высмотрел, замахал руками. — Иди к нам, Потап Иваныч, спляшем!

Верка вышла из круга, пробралась к Сокову, разгоряченная.

— Танцевать пришел?

— Не, Вер. Так поглядеть. Скучно одному дома сидеть.

— Раз пришел, пошли, — схватила за руку, потащила в круг.

Соков застеснялся, заупрямился:

— Не надо. Куда мне на старости лет, что ты.

— Ты не старый. Пойдем.

— Не шути надо мной.

— И не думала. Пошли.

— Ну, Вер. Не позорь. Вам смех, а мне стыд один.

— Это еще неизвестно, кому стыдно.

— Ты о чем? — насторожился Соков, и брови к носу свел.

— Ни о чем, проехали. Пошли, тебе говорят.

— Да не умею я так-то вот, — и показал, повилял корпусом.

Верка громко, напоказ, рассмеялась. Стихнув, сказала игриво:

— А мы по-старому с тобой, хочешь?

— Ну, куда мне. И ботинки, гляди, мокрые.

— Я хочу! — тихо, сердито сказала Верка и повелительно, звонко туфелькой по паркету топнула. — Слышишь? Я хочу с тобой танцевать!

Соков понял, что ей зачем-то нужно вытащить его, а если нужно, стало быть не отстанет, и бесполезно упрямиться.

— Ну, позорь старика.

Верка ввела Сокова в круг, развернулась к нему, сама положила руки его себе на талию, а свои любовно на плечи ему вскинула.

— Мы так походим, правда?

— Давай.

Вокруг бесились, толкались. Соков локти расставил и, поворачиваясь, следил, чтоб скакуны эти в него бились, Верку б не задевали. И он, и она знали, что на них смотрят — и те, что стоят, и те, что танцуют. Соков нехорошо себя чувствовал, скованно, хотя Верку приятно было держать, чувствовать рядом, как бы своей. Он мутным взглядом выхватывал чьи-то подпрыгивающие плечи, лица, волосы и все ругал себя, что пришел. Верка ласкалась, оглаживала ему плечи, шею, снизу томно в лицо засматривала. Соков понимал, что это она нарочно делает, не для него, а для тех или кого-то, кто сейчас на нее смотрит, и оттого конфузился еще больше. Шалая какая-то, будто выпила. Когда она голову ему на грудь положила, отвердел весь, набычился и сказал просяще:

— Встань как следует, Вер.

— Не-а.

— Смотрят же. Что подумают?

— Они и так думают.