Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 47)

— Ну, все-таки… Вер.

— Не-а.

Верка говорила, не отнимая лица от его груди, и под рубашкой в том месте, где были губы ее, Сокову горячило.

— Я нравлюсь тебе, дядя Потап?

— Чудной вопрос, — забеспокоился Соков. — Ты же, считай, дочь мне.

— Нет, я не о том. — И она откинула голову.

Он вздрогнул. Глянул на нее и — глаза увел, смолк.

— А я знаю, что нравлюсь, — Верка рассмеялась, довольная своей смелостью и тем, что так его ошарашила. — Знаю. И все знают.

Соков перестал танцевать и руки опустил. Глазами зашарил поверх ее головы. Лицо растерянным сделалось, жалким — не понимал, за что его так ударили. И весь как-то сник, сгорбился и посерел.

— Ну, что ты? — Верка впервые за весь вечер искренне заволновалась. — Что я такого сказала-то? Что? Новость для тебя разве?

Соков опустил мягко руку ей на плечо и, отвернув голову, сказал:

— Танцуй, Вер. Танцуй.

И раздавленно, не замечая тычков танцующих, стал выбираться из круга.

6

Дома переоделся, поставил ботинки опять сушиться, носки простирнул, повесил на горячую трубу в ванной.

Пусто. Марфа еще от Пани не вернулась.

Заслонялся по комнатам. Курил, переживал.

Нехорошо. Прямо хоть из дому беги.

А куда уйдешь? Некуда.

К Татьяне, первой жене, в Новокузнецк? Прийти, пожалеть?

Нет, не жалко ее, нет. Ничего не осталось к ней, кроме досады. Не жил — мучался. И что — опять в петлю? Нет, что отрублено, того не вернешь. Ушел и ушел. Детей, правда, жалко, но ничего, большие уже, на Кольку два года осталось платить, на Павлика четыре. Проведать съезжу, а жить — нет.

Да и не ждут его там.

И куда тогда? К Сеньке, дружку? Санитаром к нему, как в вытрезвителе?

Некуда. Даже на время, чтобы снова в себя прийти — некуда.

Вот напасть-то. И откуда навалилось? Зачем?

И Марфа хорошая, любимая. Славная баба, добрая, умная — жизнь, считай, прожил, а не знал, что такие бывают. И хозяйка знатная, дом крепок. И работа интересная, душу задевает, кормит сытно.

Опять менять?..

Соков чай себе приготовил. Со стаканом в большую комнату пришел, телевизор включил.

По четвертой программе фильм шел. Стреляли, на конях скакали, басмачей, что ли, ловили. Только стал забываться маленько, как в дверь зазвонили. Всполошно — Веркин почерк.

Нехотя, решив, что разговаривать с ней не станет, открывать пошел.

Она, точно. Влетела — пальто распахнуто, лицо озабоченное.

— Там Максима сейчас изобьют.

— Где?

— Внизу, у подъезда. За нами от клуба увязались, четверо. Не пускают его, бить хотят.

— Ну, это мы не допустим, — Соков, как был в тапочках, так и заспешил на улицу. — Сиди дома, — Верке наказал. — Не выходи.

И спустился с третьего этажа.

Успел, аккурат к разгару.

— А ну, посторонись!

Всех узнал, четверых, да и они его узнали. И разбираться не стал что к чему. Растолкал, Максима сгреб и за себя спрятал. Рявкнул, чтоб шли по домам, и вдобавок для острастки матом, как соусом, полил. Осерчал вроде, гневный. А про себя: дохляки, шум один. Нет-нет, да и вниз глянет, чтоб посуху, по твердому ступить, в тапочках.

Остыли малость, свяли. Никитка Нужин, самый из них паршивец, забубнил, храбрясь теперь так только, из остатка, чтоб среди солдат своих цену не потерять.

— Все равно… Ты, Потап Иваныч, не знаешь, какую падлу защищаешь.

— Я те по ушам-то. Ишь какой.

— Увидим. Не сегодня, так завтра отловим. Хана ему все равно.

— Ты остудись, Никитка. Я тебе вот что скажу. Пальцем тронешь его, со мной будешь дело иметь. Уразумел? Отцу, матери жаловаться не стану, даже милицию не позову. Сам тебе башку отверну. А ты меня знаешь, я зря обещать не люблю.

— Ладно, увидим, — дернул щекой, прищурился мстительно и вылепил: — Сам, что ли, хапнуть хочешь?

— Чего? — взъярился Потап.

— Что слышал, — Никитка глаза опустил, носком ботинка, ткнув, с хрупом отколупнул кусок наледи. — И тебя, Потап Иванович, не обойдем, учти.

— Ну-ка повтори. Не понял я что-то.

— Ладно, не понял он.

— О чем ты?

— К Верке не суйся, вот о чем.

Соков улыбнулся кисло, подшутил:

— Да я отец ей, милый ты мой.

— Знаем. Все мы ей такие отцы, — буркнул Нужин, и солдатики его с запозданием, вразнобой прыснули. — Не твоя она, вот и не суйся. А то…

— А то?! — Соков, метнувшись, прихватил Никитку за отвороты куртки. — Сопля на морозе, — притянул и задышал в лицо. — Угрожать? Мне? Ах ты погань. А ну, пошел отсюда, — и с силой пхнул его от себя. — Чтоб духу твоего здесь не было. К Верке подойдешь, пришибу. Недоделок. Понял меня?

— Ладно, испугал, боюсь я тебя, как же, — стихшим голосом промямлил Нужин, поправляя смятый ворот. — Сам берегись теперь… Жди, мы тебя предупредили, — мотнул головой, и все четверо, сбившись кучкой, не спеша потопали прочь.

— Спасибо, Потап Иваныч, — запинаясь, слова проглатывая, говорил Максим, когда они по лестнице вверх поднимались. — Спасибо. Если б не ты, они б мне кишки выпустили.

— Ну, сразу и кишки.

— Отбили бы все, печень, голову. Они мастера.

— А чего они к тебе?

— Надираются-то?

— Ну.

— Из-за Верки. Я им танцевать с ней не давал, перехватывал.

— Жадничать, знаешь, тоже нехорошо. Дал бы разок, позволил.

— Им дай. Потом сам не подойдешь. Как обступят и за спиной у нее грозят, кулаки показывают.