Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 12)

Зоя, улыбнувшись, поймала его за штанину, показала:

— А это? Не хотите снять?

— Да? — застыл он в вопросе.

— Да, Женя, да. Вот стул. Не торопитесь. Спокойно разденьтесь, я подожду.

Он шагнул обратно. В носках прошел к столу. Снял пиджак и рванул через голову свитер. Вспомнив, во что одет, застеснялся нижней рубашки. Он всегда ругался с мамой, когда ее надевал, никто из ребят не носит таких, все ходят в майках, а с тех пор, как однажды в раздевалке перед началом физкультуры его публично засмеяли, он старался в дни, когда по расписанию физкультура, как-нибудь маму обмануть, под каким-нибудь предлогом рубашку эту оставить дома, а надеть, как все, майку. Зоя смотрит, увидит, скандал; сколько раз говорил, не холодно мне, я же молодой, — и все по твоей милости, ма, как же, холодно, заболеешь — позорище.

— Зоя?

— Да.

— Отвернитесь, пппожалуйста. Я… стес…няюсь.

— Я не смотрю.

— Нет, вы, пппожалуйста, отвернитесь.

— Ну, хорошо, хорошо.

Скоромцев отодвинулся в дальний угол, откуда его сложней было бы увидеть, и, дрожа, стал раздеваться — суетливо, неряшливо, бросая одежду скомканной мимо стула; нарочно энергичнее взмахивал руками, изгибался, наклонялся и ноги поднимал, чтобы прогнать дрожь. Он не помнил, когда б столь крупно дрожал. Все вздергивалось, билось, тряслось. «Или в туалет пойти, успокоиться? Зря я тогда мыться отказался. Теперь не вернешь — поздно».

— Зззоя?

— Да.

— А дверь ззакрывать?

— Не стоит. Никто ко мне не войдет.

— Страшно… Как-то. Мы с мамой… всегда ззз… закрываем, — он стоял, в трусах, обнимая себя за плечи, дрожа, ежась; вскидывал, прислоняя к икрам, грел поочередно ступни ног. — Я на всссякий случай… зззакрою?

— Не надо, — твердо сказала Зоя. — Идите сюда. Разделись?

— Ага. Давно уже.

— Тогда скорее. Что же вы стоите?

Скоромцев подтрусил к кровати, перешагнул через Зою. Она отпахнула одеяло, он лег рядом.

— Глупенький… Дрожит.

Она обняла его, прижала к себе. Стала ласкать, гладить, целовать тихими, частыми поцелуями.

Скоромцев чувствовал, какая Зоя теплая, добрая.

Странно, боязно, непривычно ему было и хотелось плакать. Он не управлял собой, тело не повиновалось. Бессильный, он лежал и про себя молился, звал давешнюю тугую стыдную силу, что так тогда ненужно переменила его.

В ответ, измываясь над ним, с прежней тупой размеренностью, не слабея, его терзала дикая, неостановимая дрожь.

— Скажите мне правду, Женя, — приподнявшись над ним, спросила Зоя, — вы в первый раз?

— Да, — плаксиво признался Скоромцев, зарывшись лицом в мякоть подушки.

— Что же вы молчали? А я-то дура… Лежите спокойно. Я вам помогу.

Ему почудилось, что это сказала мама, и он с облегчением, передоверил себя ей.

Сквозь утихающую дрожь слышал ее умные руки, ее дыхание, ее губы.

Она медленно возвращала его.

Все вскоре ушло, кроме нее, Зои, ее ровной уверенной нежности — как тогда, он припомнил, в детстве, когда болел, а мама ухаживала за ним.

Незнакомая, невиданная плавность открылась внутри, полетное насладительное беспокойство, которое нельзя было ни понять, ни осознать.

А потом что-то вспыхнуло и ожгло его. Он хрипло вскрикнул.

Изумленно-подавленным шепотом, не открывая глаз, едва разняв спекшиеся губы, спросил:

— Что… это было… Зоя?

Она сначала щекой, затем губами коснулась его мокрого лба.

И он, устало-расслабленный, успокоенный, упал в пуховый, беспамятный сон.

7

А утром ни за что не хотел просыпаться.

Впросонках, перекатываясь с боку на бок, истомно чмокал губами и слышал, все отчетливее и отчетливее различал сквозь сладкую муть дремы ненужные, мешающие голоса.

— …Успокойся. Я не собиралась с ним спать.

— Нет, это непостижимо! Она не собиралась! Кой черт не собиралась, когда приготовила ванну!

— Не кричи. Разбудим.

— И черт с ним. Пусть убирается.

— Не трогай его, слышишь? Я рассержусь.

— Зацепило?

— Не твое дело.

— Этот тупой, толстокожий юнец?

— Представь себе.

— Не поверю, нет. Чем? Как? Что ты в нем нашла?

— Чистоту.

— Что-оо?.. Ха!

— Можешь смеяться сколько угодно…

Один голос был уютный, домашний, второй чужой и дикий — голос этот будто грубо тряс Скоромцева, выдергивая, выталкивая за черту, от края сна, в явь.

— …Детей ей развращать захотелось.

— Не хами. Возьми себя в руки. Иначе выставлю вон.

— Извини, что оскорбил.

— Поди прочь.

— Чуть позже.

Скоромцев открыл глаза. Сон совсем отлетел. Увидев Зою и Борю, стоящих друг перед другом и говоривших непримиримо, дерзко и непонятно, он поспешно закрыл глаза и затих, испуганно вслушиваясь и соображая.

— …Деградируешь, мать.

— Возможно.

— Я не позволю.