Геннадий Абрамов – День до вечера (страница 13)

— Поди прочь. Почему ты решил, что я твоя собственность?

— Пока нет, но будешь.

— Не хочу тебя видеть. Ты поглупел.

— Ожесточаюсь, это правда. Но — по твоей милости. Не видишь?

— Вижу.

— И тебе наплевать на меня?

— С высокой колокольни…

Испуг прошел. Всплыло все — вечер, Зоя, ночь.

Скоромцев лежал не слыша, слушал, о чем говорят Боря и Зоя, я неторопливо перебирал в памяти, пересматривал наново то, что случилось с ним. «Я был счастлив, ма, слышишь? Счастлив! Вот что это такое — счастье. Теперь я знаю». Чем подробнее и отчетливее он припоминал, чем глубже переживал минувший вечер, тем бесстрашнее, веселее, отчаяннее делался. Заслонялся, отгонял голоса. Настоящего он не хотел — хотел, чтобы было с ним сейчас только то, что было, было недавно, вчера. Верил и не верил, что все это было с ним, и, когда верил, ликовал. «Ой, ма, если бы только знала, что случилось с твоим сыном». Опять, он чувствовал, овладевала им шквальная радость — как давеча вечером, там, в телефонной будке, когда он плясал после разговора с мамой…

А Зоя и Боря продолжали говорить. Да пусть говорят. Пустое все. Мелким, никчемным, снижающим высокую минуту показалось ему вслушиваться в их обоюдную досаду, раздражение, препирательство, пытаться понять, что с ними, что они не поделили… Да бог с ними совсем. После всего того, что было с ним, какое это имеет значение?.. «Ма, родная моя, мамулечка, я так счастлив».

Скоромцев, дурашливо, полно улыбаясь, смело и прямо сел на кровати:

— Здравствуйте, друзья. Доброе утро вам.

Прерван ссорный спор, Зоя и Боря какое-то время с одинаковым внезапным вниманием рассматривали его.

— Почему вы молчите? Доброе утро вам. Всем доброе утро. Я не хочу, чтобы кто-то ссорился в такое утро.

Зоя тихо сказала:

— Доброе утро.

И, опустив глаза, прошла и встала за отворенную дверцу шкафа.

— Его благородие проснулись, — недобро, язвительно сказал Боря. — Прикажете кофе в постельку?

Он был чисто выбрит, свеж, в сером, ладно скроенном костюме — совсем не тот неряха, каким показался вчера.

— Не нужно, я кофе в постель не просил, — простодушно сказал Скоромцев; он сразу сгас. — Вы, пожалуйста, выйдите, я оденусь.

Боря, злобно скривившись, метнулся в угол, собрал одежду и комком швырнул ее Скоромцеву в лицо.

— Убирайся, поганец! Убирайся, пока цел!

— Прекрати! — перекрикнула его Зоя.

— Почему он сердится, Зоя? Что я ему сделал?

— Почему, да? Почему?.. Ублюдок…

Зоя быстро подошла к Боре, взяла его за плечи, мягко развернула и повела к двери.

Повинуясь, он уходил неохотно, часто оборачивался и гневно смотрел на Скоромцева, нисколько не остывая, напротив, будто усиливая взглядом угрозу.

Зоя закрыла за ним дверь, сухо сказала:

— Вставайте, Женя. Действительно пора.

— Что я ему сделал, не понимаю?

— Вставайте, вставайте. Не обращайте внимания.

В долгом, до полу, легком халате она казалась выше, изящнее. Не ходила, гордо плавала по комнате. Сейчас она нравилась Скоромцеву даже больше, чем вчера. Совсем, совсем другая — свежая, утренняя; спокойная, уверенная, деловая; никакого интереса к нему, никаких заискиваний, никакой слабости, и, как ни странно, это нисколько не огорчало его, напротив… «Вот она, оказывается, какая, — подумал Скоромцев. — Закрытая, далекая… Неужели ночь и вечер со мной провела она?»

Теперь он точно знал, что фальшь и наигрыш, которые он почувствовал вечером и отнес тогда за счет ее тоски и одиночества, были в ней от чего-то тайного, нехорошего, от чего-то такого, что ей понадобилось скрыть, а скрывать без фальши и наигрыша она, должно быть, не умела… Глупо и жаль. Прямая, холодная, такая, как сейчас, она бы вернее околдовала его, если, конечно, именно это ей было нужно…

— Поторопитесь, Женя. Мне некогда.

— Вы уходите?

— Да.

— На работу?

Она замешкалась.

— По делам.

— Может быть, позавтракаем вместе?

— Нет.

Не ожидая столь резкого отказа, Скоромцев расстроился и недовольно стал копаться в разбросанной по постели одежде.

— Я должна вам сказать, Женя, — закурив сигарету и прислонившись к стене, отчужденно, почти враждебно заговорила Зоя. — Вы ошиблись во мне. В общем, не за ту приняли… Короче. Деньги я у вас взяла. Все, кроме трех рублей, — это вам на такси, чтобы доехать к маме… Возражать, звонить в милицию не советую. Все равно доказать вы ничего не сможете. И, не забудьте, — Боря. Он человек горячий, отчаянный… До сих пор вы были благоразумны. Советую спокойно и быстро одеться. И ехать домой. К маме… Что вы на меня смотрите?.. Да, я такая.

— Нет, нет, — затряс головой Скоромцев. — Нет.

— Нет?

— Не верю. Никогда не поверю, нет.

— Одевайтесь, Женя. И побыстрее.

Он побледнел. Немощно согласился:

— Да-да, я как раз хотел.

Его придавило, смяло то, что стояло за словами Зои. Так вот она кто?.. Вот, значит, почему ему все время что-то мешало. Мешало довериться, приблизиться, влюбиться, хотя он и доверился, и приблизился, и почти влюбился. Да-да, постоянно что-то скреблось, царапалось. Не случайно ему тогда мелькнуло, что она воровка… «Что мне делать, ма? Она воровка. А я был счастлив с ней. Она сделала меня счастливым, а потом деньги взяла. Что мне делать, ма?»

— Вы удивлены? — Зоя не спускала с него глаз. — Жаль денег?

— Каких, денег?.. А… Нет, Зоя, не жаль.

— Что вы намерены делать? Говорите прямо. Это в ваших интересах, Женя. Я опытнее вас и смогу предупредить любой ваш ход, поверьте. И опрашиваю вас потому, что не хочу, чтобы вы по наивности наделали глупостей.

Скоромцев, теребя между пальцами ткань рубашки, долго, с жалостью, словно прощаясь, посмотрел на Зою и сказал:

— Что я собираюсь делать?

— Да.

— А ничего… Поблагодарить.

Она удивилась.

— Поблагодарить?

— Да, Зоя, поблагодарить.

Пережив за эти несколько минут столько ударного, переломного, Скоромцев вдруг почувствовал, что он все равно рад, рад и благодарен ей, несмотря ни на что; низость, предательство ее потом, после когда-нибудь, наверно, простит — не забудет, нет, но простит, — в памяти оставит одно, а в сердце другое, главное, то, чем она попутно, легко и просто одарила его; он решил, что будет выше ее и чище, что беспокоит ее суетное, позорное, мелкое, а он будет благороден, и великодушен, и, вопреки всему, победно, возвышенно рад… Однако по краю сознания заворочалось и досадное, мстительное — так все разбить, сломать, так грубо отнять у него все то неохватно-радостное, что безоглядно дала. «Ей еще это отзовется, правда, ма? Обязательно отзовется… Ты сама говорила, что никто и никогда не останется безнаказанным, если растоптал невинную душу… Впрочем, что я? Кто меня растоптал?.. Чепуха. Я же счастлив! Счастлив… Скис из-за денег? Идиот. Разве деньги — мера? Чтобы из-за каких-то денег все позабыть? Да никогда! Не отпущу, не верну, не отдам!..» Запутавшись, не зная, как иначе спасти, оставить при себе все то, что уже сделалось для него, как казалось ему, личным, неотъемлемым, и вдруг ускользало, таяло, разрушалось — решил дрянное и липкое оттолкнуть, не считать подлинным, настоящим, а ухватиться за примысленное, оправдательное, зато светлое, радостное; вздернул себя, заставил оживиться и заговорить:

— Что деньги, Зоя? Ерунда. Не беспокойтесь, я никуда заявлять не стану. О чем вы говорите!.. Да если бы заранее намекнули, я, может быть, сам бы их вам отдал… Нет, Зоя. Я оденусь сейчас и уйду. Мы никогда не встретимся, я знаю. Но я всегда буду помнить о вас. Не о деньгах, не о чем таком. О другом буду помнить. О том, какая вы… красивая, добрая, умная. Какая вы независимая и храбрая… Вы не знаете, что вы со мной сделали. Я же другой человек. Совсем другой, не такой, каким был еще вчера… Столько всего со мной случилось… Я жил… Понимаете, Зоя, жил… И все благодаря вам… Не умею я говорить. Но вы понимаете. Я рад, благодарен, если хотите, счастлив, да-да, не смейтесь, счастлив. А вы — деньги… Да дьявол с ними, подумаешь. Не хочу и думать о них… Не было этого, вот что я вам скажу! Не было! Да-да! Не брали вы денег и не говорили ничего! Именно так! Я ничего не слышал, Зоя, ничего…

— Не обольщайтесь, я знала…

— Нет!

— Я знала, что у вас есть деньги, Женя.