Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 9)
— Теперь уверен. Прозрел. — Сжал кулак. — В России — 150 миллионов. Так — половине кранты. А эдак — только четверти. Почувствуй разницу, товарищ. А если на полную откровенность — посмотрел я сейчас на эту девушку… — Ильюхин закрутил головой. — Да хоть по какому плану — ее-то за что?
— А там еще три дочки на подходе. И мальчишка, — остро взглянул Авдеев.
— То-то и оно… Чей был приказ, чтобы этих — в расход?
— Мой, — прищурился. — Ради того, чтобы нам доверяли Юровский, Голощекин и прочие…
— А… Свердлов? Он как? Ну — в нашем деле?
— Свердлов без Ленина — ни шагу. А по натуре он — говно. В проруби.
Обратно домчались за три минуты. Авдеев остановился на пороге.
— Зайдешь? Поедим, то-се…
— Не теперь…
— Возьми авто?
— Я человек простой… — И Ильюхин зашагал в сторону «Американской».
Плотские утехи с Татьяной продолжались каждую ночь. Однажды Ильюхин почувствовал, а потом и понял: все. Амба. Еще один раз — и он труп. И тогда решил идти напролом.
После вечернего чаепития, когда Татьяна начала плотоядно стелить постель, спросил тусклым голосом:
— Скажи, любимая… А что тебе велели… Ну, следить за мной, прислушиваться? И докладывать, да? Кому ты докладываешь?
Она заморгала и налилась, будто свекла — та самая, которой все время подводила губы. Давясь проговорила:
— С чего… С чего ты взял?
— Ты время-то не тяни, — прищурился недобро, уже почуяв, что попал в точку — пусть и случайно. — Ты рожай, а то ведь поздно, никого вокруг, а у меня да-авно подозрение…
Всмотрелась, ойкнула, начала часто-часто глотать и сплевывать, потом стиснула виски пальцами с обгрызенными ногтями (это Ильюхин только сейчас заметил и от брезгливости смачно харкнул на пол и растер) и прошипела:
— Ладно. Юровский велел. Все, что во время, когда ты меня харишь, и все, что вообще услышу.
— Письменно?
— Я малограмотная. Он слушает и записывает.
— Ладно. Одевайся и пошли, — натянул бушлат, надел ботинки.
Она побелела и затряслась.
— Он… ты не знаешь… Он на все, на все способен! Он меня убьет! И тебя заодно.
— Не какай прежде времени, подруга…
До «Американской» было рукой подать, но идти туда Ильюхин не собирался.
— Юровский живет на Береговой улице, дом 6. Его теперь в «Американской» нету, он ушел домой в десять вечера и просил, если что, искать его на квартире. — Ильюхин врал уверенно и даже вдохновенно. Спрашивал себя — а что же ты задумал, парень? И отвечал с усмешечкой: а к чему подвели — то и задумал. Но если бы его спросили сейчас — что же на самом деле (в основе его решения) — ответил бы твердо: а как же? Она мне поперек, вот и все.
Видимо, только сейчас объединил постылость утех и опасность слежки. Все слилось в один сосуд и сплелось в один клубок. Но если совсем по-честному — более всего он боялся ее медвежьих объятий.
— Пойдем дворами, быстрее будет…
Она послушно кивнула и зашагала вприпрыжку, словно танцевала какой-то неведомый танец. Ильюхин знал, куда вел. Эти дворы были нежилыми, в окружающих домах располагались склады и конторы. Теперь же, по случаю революции, все опустело. Пропустив Татьяну вперед, он с размаху нанес ей удар в затылок рукояткой нагана. Она рухнула безмолвно. Оглядевшись и поняв, что свидетелей нет, Ильюхин спокойно вернулся домой. Слава богу, теперь можно вздохнуть…
На следующее утро — прежде, чем двинуть в «Американскую», решил переодеться. Наверное, то был подсознательный зов, знакомый каждому убийце: избавиться от всего, что видело и могло свидетельствовать. Или даже просто тяготить. В его случае было именно так…
Напялив мятую матросскую форму (привез с собой, родимую. Думал — как память, ан — нет…), направился на службу. Едва захлопнулась дверь парадного — увидел Юровского. Тот стоял на промежуточной лестничной площадке и был весь в черном: пиджак, рубашка, брюки и сапоги. Поманил пальцем и исчез на левом лестничном марше. У Ильюхина засосало под ложечкой, да ведь куда денешься…
Сдерживая дрожь и постаравшись придать лицу максимально спокойное и независимое выражение, вошел в кабинет и остановился на пороге:
— Звали, Яков Михайлович?
Юровский сидел за своим огромным письменным столом, сложив пальцы в замок и опустив локти на столешницу. Грозное зрелище. Ильюхину стоило большого труда выдержать этот библейский пронизывающий взгляд. Но глаз не отвел.
— Татьяну нашли с проломленной головой, — начал Юровский тихо. Удар — вполне очевидно — нанесен рукояткой нагана. Покажи…
— Чего… показать? — всамделишно сыграл в дурачка Ильюхин.
— Непонятливый… Покажи свой револьвер.
Вынул из кобуры, протянул. Припозднился ты, товарищ Яков… Все вымыто тщательно, с мылом. И рукоятка, и все детали — чтобы не было разницы. И смазан весь заново.
Яков повертел в пальцах так и сяк, нехорошо усмехнулся, встал:
— Следишь за оружием. Молодец.
— Я за оружием, вы — за мной… Но я не обижаюсь. Революция…
Пока Ильюхин убирал наган, Юровский негромко и без эмоций говорил:
— Татьяна — мой личный внутренний агент. Особо ценный, потому что всегда доставала известным способом самые-самые сведения. И я — прежде, нежели поручить тебе ответственнейшее в данной операции дело, роль, — я велел ей обаять тебя и все вызнать. Теперь она мертвая, а я до конца в тебе не уверен. Как быть?
— Вам решать…
— Ладно. А кому она, скажем, помешала?
— Ну… Не знаю… — начал соображать Ильюхин, стараясь как можно естественнее это «соображение» обнаружить. — У нее же знакомств на данной почве — тьма. Не замечали?
— Допустим. А как относился к ней ты? Ты ее любил?
— Скажете… Я ее харил — это она так называла… это. А для любви… Для нее, кроме кровати или стула…
В глазах Юровского мелькнуло ничем не прикрытое изумление.
— Ну, стул — он у нас на флоте первый станок для некоторых, — объяснил с усмешечкой. — Так вот: любовь — глубоко-глубоко. А стул… Он как бы и на поверхности. Согласны?
Юровский сузил глаза.
— А ты далеко не дурак. Ладно. Когда мы вручим тебе — как куриеру первое офицерское письмо, — ты обязан найти способ его передать Романовым, лучше — царю, самым что ни на есть естественным образом. Понял?
— Только возьмите в рассуждение, что я для этого должен предварительно войти в семью, так?
— Жениться, что ли? — ухмыльнулся Юровский и, мгновенно подавив веселье, закончил: — Входи, черт с тобою, ради дела мы пойдем на все и на все согласны.
Когда попрощался и уже стоял на пороге, Юровский спросил:
— Ты тогда о Кудлякове говорил… Что он?
— А ничего. Больше моментов не было. И вообще: может, он выполняет что-то? Помимо вас?
— Я и сам так думаю. Черт с ним. Эти офицеры при нем, опять же… Да ведь пока могут и пригодиться, что скажешь?
«Не дурак. Хотя и фотограф всего-навсего. Ну, там еще и фельдшер. А мыслит… А делает… Охранному отделению не приснится…»
— Я, Яков Михайлович, если что — проинформироваю. Я не без понятия, если изволили уже заметить.
— Изволил. Ступай.
В ДОН вошел беспрепятственно. Авдеев в кабинете сидел за письменным столом, под оленьей мордой с рогами и хлебал щи. Заметив Ильюхина, похвастался:
— Это ихний повар Харитонов изготовил… Объесться влоть до дриста, вот что я тебе скажу! Хочешь?
— Мне надо бы как-то к царишке… Придумай чего не то?