Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 8)

Кудляков расцвел.

— Я в тебе не ошибся! Подметки рвешь? Сделай так, чтобы жизнь и работа в ДОНе шли, как и принято между нами, партейцами, садом-ладом. Мы члены одной партии, и вера у нас общая, значит. «Ве-есь мир насилья мы разроем…» — запел негромко, со слезой, и Ильюхин истово подхватил:

— «… до основанья, а затем — мы наш, мы новый мир построим…»

Они не видели Юровского и Лукоянова, те только что вышли из дверей «Американской» и стояли в ожидании — то ли автомобиля, то ли кого-то из сотрудников. И вдруг Ильюхин услышал, как вещие слова подхватили и начальники, и шофера, и даже извозчики.

— «…кто был ничем — тот станет всем!»

Кто-то верил в эти слова, кто-то их боялся, но все равно произносил, и подумал Ильюхин, что не по-земному чистое и светлое наступает и овладевает душами и сердцами, но вот овладеет ли…

В этом он почему-то засомневался.

А «Интернационал» плыл-разливался по улице, проникая во дворы и окна, поднимаясь над крышами домов и свидетельствуя городским обывателям непреложное равенство всех и вся пред правом на жизнь и счастье, только вот…

Только вот Юровский и Голощекин — они же инородцы? Разве согласится русский человек с тем, что песенка эта уравнивает с исконными и коренными пришлых и случайных? Получится ли?

Ох как сильно недоумевал об этом чекист Ильюхин…

К дому Ипатьева, он же ДОН, шел в приподнятом настроении. Мысли ползли лениво и переплетались причудливо. То припев главной рабочей песни звучал, то вдруг вторгался голос Юровского и что-то проникновенно объяснял о бесчисленных и кровавых романовских преступлениях. Странно, но ужасы эти никак не возбуждали Ильюхина, и он даже удивлялся своему равнодушию. «Ладно, — думал, — вот сейчас мы на них посмотрим, а тогда и решим…» Что он собирался «решать» — спроси его сейчас об этом — да хоть кто — не ответил бы. Так, словечко, и все.

Между тем позади остался Главный проспект, обозначилась в глубине справа колокольня собора, слева же, постепенно приближаясь, возник косогор с деревом, а за ним, просветленно, ДОН. Странное прибавление к пейзажу привлекло внимание: был здесь третьего дня, и ничего — дом как дом. Теперь же вдоль фасада и сбоку возник забор из неструганых досок огромной высоты: он скрывал все окна. Плотники, чем-то перепуганные, торопливо собирали инструмент и исчезали. «Едут», — догадался Ильюхин и ускорил шаг.

Он подошел к особняку в тот момент, когда два открытых автомобиля медленно повернули с проспекта направо и остановились у ворот в заборе. Начала собираться толпа, послышались крики: «А чего их за народные деньги кормить! Прямо и принародно порешить!»

— Граждане, товарищи! — закричал из автомобиля пухловатый с усиками, и Ильюхин узнал Голощекина. — Революция, товарищи, это прежде всего гуманность и еще раз гуманность к поверженному врагу!

— А чего это за мудреное слово? — насмешливо выкрикнула женщина лет тридцати в рабочей одежде. — Не мудри, Шая!

— Точно, Шая! — поддержал с хохотком молодой мастеровой. — Ты с нами по-русски давай, а не на своем тарабарском, или там каком?

— Это он на своем наречии царя спасает! — закричали в толпе. — Ты, Шая, хучь и комиссар, а продался!

Голощекин выскочил из автомобиля, рванул рукоять маузера:

— Чрезвычайка! Чего вы смотрите? Вы чего этой контрреволюционной массе позволяете антисемитизм разводить?!

Чекисты в кожанках двинулись на толпу, та попятилась.

— Р-рра-зой-дисссь… — зычно выкрикнул Голощекин.

««Шая…» — ухмыльнулся Ильюхин. — Хоть засмейся…» Между тем прибывшие уже выходили и, поводя плечами, переминаясь с ноги на ногу, делали какую-то странную гимнастику — после долгой скованности, должно быть. Царь был заметен, и его Ильюхин сразу узнал. Разве что тогда, на «Диане», выглядел он и бодрее, и моложе. Теперь же, уставший, с явными мешками под глазами, в серой солдатской шинели без погон и ремня, он производил даже не жалкое, а, скорее, жалистное впечатление. И царица была мятая, старая, медлительная. Но вот… кто же это, кто? У Ильюхина вдруг замерло сердце и покатилось сначала в пятки, а потом и дальше, на мостовую, под ноги толпе. Высокая, стройная, широкой кости (эта кость в любой одежде проступает невозбранно), с длинной шеей и удивительно красиво посаженной головой с достаточно тщательно сделанной прической, выступающей из-под легкомысленной шляпки (это рассмотрел особенно хорошо!), и светлыми, широко расставленными глазами, плечами, будто у бюста из музея (а что? бывали и в оных) — она была так щемяще хороша, так замучена, так беззащитна, что Ильюхин сразу ощутил спазм и острое желание не то заплакать, не то разрыдаться по-настоящему, а потом броситься к ней со всех ног и сказать: «Ничего не бойся. Потому что я отдам за тебя жизнь — если что. И даже просто так — если велишь».

— Граждане Романовы могут пройти в дом, — донеслось до Ильюхина; он проводил взглядом Николая, Александру и их дочь, потом понаблюдал, как скрываются в воротах слуги с чемоданами и узлами, и решил было уходить пусть осядут, умнутся, а там видно будет, как вдруг некто в защитной гимнастерке, шароварах такого же цвета, с казачьей шашкой на боку помахал рукой и крикнул:

— Эй, товарищ!

Ильюхин ткнул себя пальцем в грудь, как бы спрашивая: меня ли? И тогда незнакомец улыбнулся и кивнул. Подойдя к воротам, Ильюхин разглядел лицо этого странного полувоенного: стрижка короткая, светло-русый, усики тщательно подстрижены и выглядят вполне по-офицерски.

— Ильюхин? А я — Александр Авдеев. Ты, значит, Сергей?

— Так точно. Ну, будем знакомы?

— И не только. — Авдеев повернул голову в сторону парадного, и Ильюхин вдруг заметил, что «Саша» уже далеко не молод. Лет сорока, самое малое…

— Вот что… — Авдеев достал медный портсигар и вытащил папироску, начал нервно мять. — Тут такое дело… Нам с тобою надобно немедленно и приступать…

— При… — повторил Ильюхин, теряясь. — А… к чему?

— Скорее, к кому… — невесело обронил Авдеев. — Я щас выведу двоих. Это князь, генерал-майор свиты Долгоруков. И дядька царевича, матрос царской яхты «Штандарт» Нагорный. Ты стой и жди, а я щас пойду посоветуюсь с Голощекиным, там, может, еще и прибавка выйдет… — И ушел, зачем-то подмигнув Ильюхину левым глазом.

«Быстро тут у них… «Выведу»… — повторил слова Авдеева и сразу ощутил, как ползет по спине вязкая струйка… — Знакомое словечко. Тут надо бы добавить — «в расход» — и все станет на место. Ладно. Назвался кузовом вот и полезай. А если они «щас» — как этот выразился — выведут… ее? Ладно. Тогда — шесть патронов им, седьмой себе. Н-да… Глупо. А ей чей-нибудь первый достанется. Нет. Здесь надобно думать и присматриваться. С кондачка такой аврал не возникает…»

Авдеев вернулся с тремя: один в генеральской форме без погон, два других — в матросской. На лица Ильюхин не смотрел — почему-то страшно стало.

Авдеев между тем приказал узникам сесть на заднее сиденье, Ильюхину на промежуточное, сам сел рядом с шофером. На вопрос генерала: «Куда же нас теперь?» — ответил без запинки: «В Ивановскую тюрьму, это недалеко и для вас ненадолго. Поехали!»

Автомобиль тронулся, выехал на Главный проспект и повернул направо. Вскоре слева обозначился не то парк, не то сад, над деревьями возник шпиль колокольни, и Ильюхин догадался, что приехали на кладбище.

— Вы же говорили, что… в тюрьму? — растерянно спросил генерал.

— Я и говорю… — Авдеев двигался быстро, мелким шагом, Ильюхин обратил внимание, что шашка «Саше» не мешает. — Вот она, слева. Мы просто идем другим путем. — И Авдеев опять подмигнул Ильюхину.

Поднимались в гору.

— Но, позвольте, — снова начал генерал, — тюрьма — вон где, а мы идем мимо, мимо… Климентий Григорьевич, да скажите вы им!

— Где служил, братишка? — улыбнулся Нагорный. — Куда идем-то? Кингстоны открывать? Нет?

Ильюхин промолчал. Глазастый. Матрос матроса сразу видит…

Между тем Авдеев свернул действительно влево, к тюрьме, здесь могилы были старые и давным-давно заросли непроходимыми кустами.

— К бою, товарищ Ильюхин… — Авдеев рванул из кобуры револьвер и, не целясь, выстрелил в Долгорукого. Нагорный стоял недвижимо, второй матрос мелко перекрестился и прошептал отчетливо:

— Седнев я. Делай свое дело, братишка. Куда мы денемся…

Ничего не соображая и подчиняясь вдруг непостижимо возникшему зову и музыке — она этот зов сопровождала и была так знакома, так знакома… вытащил Ильюхин свой офицерский самовзводный и дважды надавил на спусковой крючок. У Нагорного вышибло левый глаз, и ударил тугой фонтан крови, Седнев сложился пополам, не охнув, без стона.

— Умеешь… — вгляделся Авдеев, пряча револьвер. — А то я до конца сомневался: одно — поливать из пулемета безоружную толпу, совсем же другое — глаза в глаза. А, товарищ Ильюхин?

— Не терзайся, Шура… — отозвался Ильюхин. — Нам теперь с тобою пуд дерьма скушать надо, не так ли? Ты готов следовать воле и целям Феликса?

— Не был бы готов — не стоял бы здесь, рядом с тобою! Я понимаю, Сережа: они трое как бы ни в чем и не виноваты, разве что… Э-э, говно! Да ведь если мы не подтвердим в глазах Шаи, Лазаревича и урода Белобородова своей преданности — чем мы поможем Феликсу? Ну и то-то…

Повернул Ильюхина к себе, вгляделся:

— А ты уверен, что Феликсов план — здоровье, а ленинский — гроб?