Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 7)

— А то вот еще один домик есть… — задумчиво произнес бородавчатый. Да ты его, поди и видел, когда в церковь… Ну… — смутился, — в храм приходил… — И вылупил маленькие глазки, отчего они сразу сделались пуговицами на ниточках.

— У вас тут чего… Круговая порука, что ли? — невесело пошутил Ильюхин. — Я смотрю — вы тут все длинные-длинные…

— Извини, товарищ. Я за тобой топал. Приказали — и топал. Ты ведь понимаешь, что такое ревдисициплина? Ну и вот.

— Без обид, — сказал Ильюхин. — Что за дом? Напротив Вознесенской церкви, что ли? — Он сразу обратил внимание на этот особняк. Ведь при нем был сад с прочным дощатым забором. Но если что — этот забор группа товарищей сковырнет за раз-два! — Ладно, веди.

Дом в один этаж с полуподвалом стоял на косогоре. Тут даже расход досок на ограждение можно было уменьшить, а это для молодой республики совсем не пустое дело. Сразу вспомнил винцо на столе у Войкова, танцы-шманцы, икорку и чердак, и стало не то чтобы стыдно, нет. Но неприятно. Обошли вокруг, бородавчатый обратил внимание на то, что некоторые доски в заборе вокруг сада болтаются. «Починим», — отмахнулся Ильюхин. В самом деле — то, что надо.

А внутри? Это была провинциальная почти роскошь. Уставшее семейство будет искренне радо просторным комнатам, саду, тишине и благостному звону с колокольни напротив. За-ме-ча-тель-но!

Когда вновь оказались на проспекте, сразу же увидели колонну красноармейцев и штатских работного вида с красными бантами на фуражках и шапках. Шаг был неровный, скучный, и даже знакомая песня не бодрила, а только подчеркивала не то усталость, не то обреченность. «Смело, товарищи в ногу…» — пели нестройно, и вдруг бородавчатый похабно засмеялся:

— А ты повтори быстро — нога в ногу, нога — в ногу, ну?

Ильюхин повторил и хмыкнул.

— Похабник ты… Святое дело изгадил.

Через час Ильюхин доложил Голощекину и Юровскому о том, что дом «под семью» — так он выразился — найден. Оба кивнули молча, без интереса, только Голощекин сказал:

— Есть одна идейка… Яков объяснит, — и ушел.

Юровский долго молчал, меряя кабинет из угла в угол и подолгу застревая у окна. Потом обернулся.

— Вид отсюда, скажу я тебе, самый что ни на есть гнусный. То кого-то ведут, то кого-то везут. А кто отсюда уходит? А? А вот никто! Мы мясорубка революции, запоминай. От нас — на удобрение. А теперь слушай сюда.

Идейка была проще подметки. Баскаков и Острожский вступят в контакт с офицерами академии, пошуруют и сто из ста найдут одного-двух сочувствующих. Царишке. И его бабью. Далее — самый изощренный нажим словами, а если понадобится — воздействие на тела и души. Физическое.

— Пы-ытать, что ли? — осторожно спросил Ильюхин.

— Если для дела Владимира Ильича мне потребуется выпустить кишки свату-брату, папе-маме — я, верь, улыбнусь и хряк! Хряк! — взъярился Юровский. — И ты, понял? Ты тоже — хряк!

— Так точно. А потом?

Вот ведь псих… А вроде бы состоятельный человек, делец, фотограф… Буржуаз. А туда же… Обижено их племя, ох обижено, и в этом бо-ольшой просчет царизма…

— А потом они сядут вот за этот… — ткнул пальцем, — стол, или за любой другой, возьмут деревянную гимназическую ручку с пером № 86 или каким другим и напишут все, что мы им продиктуем. Но — по-иностранному, понял? Сугубо! Побег, то-се и так далее. Царишка вздрогнет, а его баба от радости наложит в трусы и на все согласится, понял? А мы их — шлеп-шлеп, а письма в газеты! И весь мир узнает, что эти преступники, трусы и подонки, насильники и кровопийцы хотели сбежать. Да не тут-то было! А? — Он с хрустом потер ладони, а обомлевший Ильюхин вдруг почувствовал, что теряет нить разговора. «Однако… — пульсировало в мозгу. — Такому изощренному уму мы с тобой, товарищ Феликс, что противопоставим? Пук-пук и пшш с дурным запахом, вот и все! Тут думать надо…»

Уже на следующий день Баскаков и Острожский уведомили, что кандидатура найдена. Встречу решили провести в Ивановской церкви, на кладбище, попозже, после полунощной. Когда Ильюхин вошел в храм, его уже ожидали. Батюшка с отвисшим брюхом, перетянутым широким кожаным ремнем по подряснику, молча провел в алтарь и удалился.

— Вот те и на… — подмигнул Ильюхин немолодому уже господину в светло-серой армейской шинели без погон. — Алтарь все же… Я, вашскобродь, рассматриваю сей факт как самое безграничное уважение к революции, а?

— Так храм оставленный — все храм… — загадочно ответил пожилой и наклонил голову. — Вашскобродь? Угадал, матрос. Бывший полковник Савицкий. В академии преподавал французский. Вас устраивает язык галлов?

— Нас все устраивает, — буркнул Ильюхин, обидевшись на незнакомое слово. Да ведь не переспрашивать же. — Вас уведомили о целях и задачах?

— Господа офицеры были откровенны. Что ж… Мне следовал генеральский чин еще пять лет назад. Но он… он, этот, — не соизволил! Понимаете, не соизволил! Полковничек… — В глазах блеснула холодная ненависть. Объяснили… Надо написать письмо с приглашением к побегу. И ответить, если последует ответ, уж простите за тавтологию.

Надо же… Сыплет словцами, как горохом. Знаток хренов…

— А для чего это все?

— Это ваше дело, то-оваристч. Меня не путайте. Нагадить Николаю Романову — мой исторический долг! А вы ведь тоже не сахаром желаете его усыпать? Ну и то-то…

Ильюхин покачал головой:

— Как же вас так быстро отыскали? Академия все же… Ну и ну!

— Просто отыскали. Они ходили по этажам и громко спрашивали: «Господа, кто ненавидит Романовых? Кто ненавидит Романовых?» Все брезгливо отворачивались, а я их потом в переулке и догнал. И все шито-крыто! Полковник потер руки. Должно быть, от удовольствия. — Просто все… Потому что проста натура человеческая. Проста, как два сосуда, соединенные горловинами. Наверху — нектар, внизу дерьмо. А чаще — наоборот…

— Вы теперь идите, — сказал Ильюхин. — Вас уведомят — куда и когда. И о чем конкретно. Писать, значит. Помните, товаристч полковник: один взгляд на орла двуглавого, одно слово не туда — и во блаженном успении вечный, значит, покой…

Полковник надел фуражку прямо в алтаре и отдал честь:

— У нас с вами теперь другие алтари будут. И другая честь.

— Служим революции, — отозвался Ильхин.

Поутру съел яичницу; Татьяна была тише воды и ниже травы, металась по горнице, словно заправская жена и умильно заглядывала в глаза:

— Чай крепкий или лучше водочки?

Он ерзал: чего это с ней? Но упрямо согласился на чай.

— Знаешь, что? — она нервно мяла передник, — я все думаю, думаю… Время — сам знаешь. Доброго человека найти — легче собственное дерьмо сглотнуть. А ты мне нравишься. И когда мы… это… Понимаешь, женщина она завсегда чувствует противоположного мужчину: нравится она ему или как… Так я убежденная, как в революции: я тебе самое-самое оно. Молчи. Так вот: такая встреча — перст пусть и не божий, бога нет, но — товарища Ленина — точно. Бери меня, а я — тебя!

От этой речи и, главное, от ее сути Ильюхин начал терять сознание. Однако… Она ведь по инстанциям попрет, она не отступит. Как быть?

— Чего ты хочешь?

— Венчаться и агусеньки!

— Ты что… уже… с начинкой? Беременная, что ли?

— За этим дело впереди, а ты как, согласен?

— Так ведь бога-то и нету? — нашелся он. — Куда же венчаться-то? Это чистая контрреволюция выходит, нет?

Она потерянно молчала.

— Ты, девонька, определись — по какую ты сторону от кучи хлама, иначе сказать — от баррикад! Венчаться… Это надо же такое… — закрутил головой.

Она сложила руки на груди, взгляд стал недобрым, глаза потемнели, глазницы смотрелись покойницки, как у черепа.

— Умный… — ткнула ему указательным пальцем в лоб. — Я не отступлюсь. Сегодня же пойду к председателю совета Белобородову и попрошу совета. Что он скажет — так и будет!

Пересекая площадь («Американская» была под взгорком наискосок), обреченно думал: «Спекся ты, ревматрос Ильюхин. Потому — что может посоветовать плоскомордый Белобородов? А только то, что советвласть своим пером и печатью все и скрепит, не хуже попа!»

У входа увидел Кудлякова, тот психованно замахал руками и закричал истерично:

— Где тя носит, матрос? Голощекин, Белобородов и прочие отправились на станцию, предыдущую, понял? Поезд с царем туда приползет! Юровский уже на стреме! А комендантом назначили Авдеева! Он уже обживается, с командой злоказовских, понял? — И, заметив, что Ильюхин не понимает, кто такие злоказовские, — объяснил: — Это фабрика такая или завод — черт ее разберет… Так хозяина зовут или звали, уж и не знаю. Его рабочие наняты в охрану!

— Так куда мне?

— В дом гражданина Ипатьева, Николая Николаевича, он же — Дом особого назначения по содержанию, понял? О тебе Авдеев предупрежден, имеешь право на все! Задача: внимательно присмотреться. Двери, окна, забор, доски, посты, митральезы, провода электричества и телефона. Определить слабые места, и план, план, понял? Чтобы он у тебя вызрел в лучшем виде! Присмотрись к семейству. Пообщайся с ними и с их слуготней. Кто знает… А может, кто из этой челяди и родит надобное нам? Мы ведь только по заданию, и, значит, несколько равнодушны. А им — жизнь терять, они где-то на уровне последней кишки не могут не чувствовать. Давай…

— Я так понимаю, что Юровский, Голощекин и прочие, кто заряжен на ихнюю смерть, — не должны догадаться о наших намерениях?