Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 10)

— А чё… В лучшем виде. У них там, естественно, наружный провод идет — как и везде. Он старый. Я им скажу, что ты электрик, прислан для обследования в рассуждении безопасности. Пожар, то-се… Пойдет?

Ушел, вернулся, кивнул: «Давай…» Пройдя анфиладой, Ильюхин оказался в столовой, постучал в двери княжон.

— Покой нам только снится… — донесся грустный голос. — Войдите.

— Я не к вам… — Постучал в двери Николая и Александры, не дожидаясь приглашения, вошел: — Электромонтер, проверить проводку.

— Проверяйте… — Царь даже не посмотрел в его сторону.

Ильюхин начал перебирать провода на стене, бормотал что-то невразумительное, изредка бросая взгляды на Николая, Александру — им и в самом деле все равно. Подумаешь, электромонтер… Они не привыкли обращать внимание на обслугу. Когда подошел к противоположной стене, увидел портрет мальчика в солдатской форме. Догадался: Алексей, бывший наследник престола. Ну, не мальчик уже — парень, скорее, лет четырнадцати. Улыбается чему-то. Ладно. Вот приедешь, миленок, сюда и погаснет твоя улыбка.

— Я закончил. Дозвольте задать вопрос?

Александра отвернулась, подчеркнуто выражая презрение.

Ильюхин выжидательно молчал, видимо, это понравилось. Николай спросил:

— О чем?

— Вы были у нас на «Диане», в одна тысяча двенадцатом. Я вас хорошо запомнил…

— И твое лицо, матрос, мне запомнилось… — Едва заметная улыбка промелькнула на губах. — Ты из БЧ-2, комендор, так? И стоял в своем расчете. Я не ошибся?

Ильюхин дар речи потерял. Вот это да… Конечно, и на флоте ходили легенды о невероятной памятливости царя на лица, но чтобы вот так… Простого матроса… О-бал-деть.

— Так точно! — гаркнул, едва не вляпавшись в привычное когда-то «ваше императорское величество». Но — удержался. И вдруг понесло: — Здесь, в городе, несколько офицеров, они учатся в академии Генерального штаба. Я по их поручению.

Лицо Николая не выразило ровным счетом ничего, но Ильюхин все же уловил самый неподдельный интерес.

— Вы не сомневайтесь, я вам плохого не желаю. В ДОНе я вполне официально, как бы по должности. Я служу в местной Чека. Не пугайтесь, не все забывчивы и не все продались комиссарам. Сейчас разговор преждевременный, но, может, вспомните: был в те, лучшие времена, один полковник, и ему полагался следующий чин, а вы на его всеподданнейшем прошении наложили свое слово: нет. Вы его почерк вспомните?

Царь пожевал губами:

— Возможно. И что же?

— Этот полковник, если изволите еще помнить, по-прежнему преподаватель академии. А она здесь, в Екатеринбурге. Я принесу от него письмо.

Подошла Александра и положила руку на плечо мужа:

— Никки, он ведь должен тебя ненавидеть, этот полковник… Разве нет? Разве мы можем положиться на такого полковника?

«А ты, матушка, зришь в корень… — подумал Ильюхин с невольным уважением. — Как бы не сорвалось…»

— Тогда, друг мой. Тогда… А теперь времена иные… — Подошел вплотную к Ильюхину: — Ты не обманываешь, братец?

И плохо стало Ильюхину. «Ведь обманываю, обманываю», — неслось в голове, которая к тому еще и невыносимо вдруг зачесалась. Он ведь беззащитный, такого всякий может растоптать, вот ведь дерьмо-говнище…

— Нет, ваше величество… — сказал негромко, брызнули слезы, и Николай вдруг обнял и прижал к себе:

— Спасибо. Храни тебя Господь…

Сердце бухало, как главный калибр, с неба лилась неслыханная прежде музыка. Мог ли мечтать или представить такое даже во сне… Обнял, не побрезговал простым человеком. А? Но ведь с другой стороны — они, Романовы эти, — такие закаленные во всяких-разных уловках и обманах? Им бы своего достичь, а цена человеческой жизни при этом… Тьфу. И все же, все же… Что было — то случилось и этого теперь вовек не позабыть. С этим и умереть — если что…

Вечерело, прохожие редели на глазах; в городе баловались лихие люди, и испуганные обыватели засветло расползались по домам. Неясная фигура возникла сбоку, короткая фраза хлестнула по нервам: «Через час — на Ивановском, у попа…»

Стараясь унять вдруг рассыпавшуюся мелко дрожь, побрел пешком. В голове было пусто, думать ни о чем не хотелось, но таинственный призыв сделал свое дело: постепенно сосредоточился. «Видать, у них там что-то стряслось, не иначе».

В храм вошел точно в назначенное время. Пусто было — никого из клира, служащих, даже бабок старых с ведрами и тряпками не видно. Смело прошел в алтарь, забыв, как и в прошлый раз, снять бескозырку. Вгляделся: из темноты запрестолья вышел Кудляков.

— Не удивляйся, события нарастают и приближаются, я обязан соблюдать щепетильную осторожность. Беречь и тебя, и себя, представь. Первое: в двадцатых числах мая здесь окажутся все Романовы. И тогда, если понимаешь правильно, у нас останется времени с кошкину пипиську. Ты видел пиписьки котов? Непонятно, как они ухитряются таким мизером заделать кошке с десяток наследников… Так вот тебе лозунг наступающего момента: они приехали, а мы готовы. И потому к их приезду я должен себе понимать: как, каким числом верных людей, в какое время и каким способом мы их заберем. Думай. Теперь вот что… — вытащил из-за пазухи скомканный лист. — Читай, это после раскодировки. Подлинная телеграмма сообщала… одному тут московскому бывшему жителю — кто у него в последнее время, значит, помер, где и как похоронен и куда отошло выморочное имущество.

— А… посмотреть можно?

— Держи… — пожал плечами. — Только на фиг тебе? Ты же ни бельмеса!..

В телеграмме (подлинной, со штампами и печатями, грязными росчерками) стояло: «Уважаемый Афанасий Яковлевич с прискорбием уведомляем вас померли Рита и Вася а также матушка Сесилия Валериановна после долгого смертного кашля оный признали желудочным недостатком недостаточностью лекарства втуне так что волею божию…»

Поднял глаза.

— Это для отвода, что ли?

— Фома неверующий, читай, что надо, и не психуй.

На втором листке все было понятно. «Племянник посла Мирбаха, завербованный наш агент, уведомил, что правительство кайзера согласно на обмен: император, наследник, императрица — это главное, она немецкая принцесса, а также княжны немецкой крови…»

Посмотрел на Кудлякова.

— Они же… русские? И царь? Только она одна немка, нет?

Кудляков усмехнулся и покровительственно похлопал по плечу:

— Мы — члены интернационала, нам нация — по х… Но они все — немцы чистейшей воды. В жилах царя нет ни капли русской крови. Да разве в этом дело?

— А чего мы тогда Войкова и этого… Шаю?.. несем по палубе голыми?

— Ты читай… — помрачнел Кудляков. — Читай. А то неровен час…

«… могут быть приняты в обмен на устранение экономических параграфов так называемого «Брестского мира». Вы должны спешить, потому что в Германии вызревает подобное российскому шайсе…»

— Это по-ихнему дерьмо, — объяснил Кудляков. — Теперь о не менее главном: Бухарин и Дзержинский поддержат выступление левых эсеров в Москве, оно готовится полным ходом. Сигнал — ликвидация Мирбаха ответтоварищем из Чека. Если это пройдет — мы станем хозяевами положения. Если же нет…

— Нас всех перевешают на реях… — убито пошутил Ильюхин.

— А если нет… — Кудляков замолчал и коснулся рукой напрестольного креста. — Вот, видит бог, есть у Феликса один человек, и в случае чего Ленин и трех часов не проживет… — И заметив, как поменялся в лице собеседник, выдавил кривую усмешку: — А ты как думал? Политика — это грязная игра, в игре же, как сказал поэт, — приличий нет. Все. Разошлись.

Улицы были темны, Ильюхин все время спотыкался, хотя, кажется, и ни в одном глазу, и скользкая мыслишка сверлила мозги, будто жук-точильщик: «А ты не заигрался ли, матросик… Мать твою так».

Утром, стараясь не привлекать внимание охраны ДОНа (впрочем, чего грешить? — ребята считали ворон и обсуждали скользкую перспективу пайка), осмотрел забор сада снаружи и изнутри. Впечатление сложилось весьма определенное, и решение пришло мгновенно: Авдееву ближайшей ночью надобно будет чем-нибудь караул отвлечь, и тогда, может быть, удастся выпилить кусок этого чертова забора. Но как? А так, чтобы секция осталась на своем месте и ни малейших подозрений при осмотре, пусть и поверхностном, не вызвала. Что для этого нужно? Две хорошо разведенных и тщательно заточенных пилы, машинное масло — чтобы пилы во время работы не шумели и четыре человека: сменяя друг друга, они все распилят быстро, аккуратно — Юровский носа не подточит. Кто будет пилить — это яснее ясного: он, Ильюхин, Кудляков и господа офицеры — Баскаков и Острожский. Так, все ясно, можно уходить, но вдруг Ильюхин непостижимым образом задумался о неисповедимых путях революции и войны. В самом деле: Баскаков и Острожский — лютые враги. А вот поди ж ты, сотрудничают, как родные. Или мы с Кудляковым и Авдеевым… Мы ведь революционеры, а пытаемся спасти злейших врагов революции. Как же так? И вдруг почувствовал недоумение и даже разочарование. Что же, людьми, получается, движут не убеждения или там преданность идеалам, а чистой воды интерес, сиюминутная выгода? Ну, положим, она, эта выгода, не такая уж и сиюминутная. Спасти сотни тысяч людей от голодной смерти — дело благородное. Но ведь привык, давно уже привык полагать, что цена за конечный результат будет заплачена страшная. Не все доживут.

Ах ты господи… Не все. А кто доживет? Они нас, пошедших на удобрение, вспомнят? Песни сложат? А х… в этих песнях, когда последышам мясо на вертеле, а предыдущим — мать-сыра земля?