Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 19)

— А… кто же будет их главнее?

— Дзержинский, дурак. Откроешь рот — расстрел на месте!

Это вроде бы убедило. Медведев ошеломленно закрутил головой и произнес неуверенно:

— А тогда почему нельзя? Якову?

— Когда будет нужно — Яков сам тебе все объяснит.

Теперь Медведев успокоился окончательно, а Ильюхин подумал о том, что придется — ради спокойствия — все доложить Юровскому…

И вдруг «хитряга» прыснул в кулак.

— У тебя мечта есть?

Ильюхин едва не подавился.

— Чего-чего?

— Мечта, парень… У меня — есть. Знаешь — какая? Всех надеть. Понял? Ну, скажем — начнется расстрел засранцев. Я войду и высморкаюсь — в две ноздри. Николашка оппукается от злобы и ненависти и скажет: «По какому праву?» А я: «Съешь девять грамм?» Каково?

Не знал, что сказать. То ли олух, то ли придуривается? Осторожнее с ним, ох осторожнее…

А Медведев, словно надувшись воздухом величия или несварения, продолжал откровенничать:

— Тебе — как самому, самее которого не бывает. У меня браунинг приготовлен. Знаешь, мне когда-то… один человек из партии, еще там, в горах Кавказа, велел одного грузинца вонючего шпокнуть. Тот деньги брал ну, из банков, а ни с кем поровну не делился. Ну, х… с ним. Я к тому, что этим реворужием я царишке башку и отверну! Разделяешь, брат?

Ильюхин от такого потока дар речи потерял и только смотрел во все глаза — где еще такое увидишь?

Ушел, не попрощавшись. Подумал: «Все мы здесь — дерьмо. Но ведь даже оное разной напряженности бывает. Этот — совсем бесформенный. А с другой стороны? На таких стоим…»

Доклад прошел гладко. Юровский добрил. По поводу фразы «если что — мне смерть» долго смеялся и вытирал слезы.

— Однако ты нашелся идеально! Я бы не нашелся. Молодец! Они поди заплакали?

— Было.

Юровский снова схватился за живот, закашлялся и пошел в угол, где стояла урна — отхаркиваться. Внезапно посерьезнев, сказал:

— Сейчас поедем в академию штаба этого… Найдешь полковничка.

— А… потом? — Ильюхин почувствовал недоброе.

— Суп с лягушкой. Пошли…

Но ехать не пришлось. Полковника увидели у входа, он препирался с часовым.

— Вот, товарищ Юровский, — пожаловался тот, — прет и прет, как будто у нас здесь штаб чехословаков…

— Что у вас? — без интереса в голосе спросил Юровский.

— Понимаете… — зашептал полковник, косясь на входящих и выходящих, вы тогда так со мною поговорили, что многие видели. Некоторые приходили сюда, к «Американской», и выяснили, что люди тогда были от Чека. Меня подвергают остракизму, я не могу переступить порог!

— Вам боле не потребуется… — Юровский повернулся к Ильюхину. Отвезешь туда, где он сможет переждать хоть до второго пришествия…

— Очень благодарен! — обрадовался полковник. — Мне все равно нельзя вернуться, а вещи… Какие могут быть вещи в наши скорбные дни!

С нарастающей тоской Ильюхин усадил полковника в дежурную пролетку, бросил извозчику «Поехали!» и мрачно замолчал. Что теперь делать? Что? Он не знал этого.

— А… а куда мы? Где я смогу переждать? — встрепенулся полковник.

— Есть одно место… — отозвался сквозь зубы. — А… что такое этот самый… ну, слово мудреное вы произнесли?

— Остракизм? — обрадовался полковник. Видимо, в нем снова проснулся преподаватель, учитель. — Это по-гречески — черепок. Много тысяч лет тому назад в Греции, в Афинах, народное собрание изгоняло неугодных на десять лет. Их имена писали на этих черепках. Вы все поняли?

— Понял. Только теперь будут изгонять навсегда. Вы — нас. Мы — вас. Поняли?

— Нет. Пожалуйста, поподробнее.

— Просто все. Примиритесь вы, из прошлого, с нами, за которыми будущее?

— А может быть, оно — за нами? — усмехнулся полковник.

— Тем более…

— Куда править? — повернул голову извозчик.

— К железной дороге правь. Слева от вокзала — пакгаузы. Туда и правь…

— Пакгаузы? — дернулся полковник. — Но… зачем?

— Затем.

Всю оставшуюся дорогу ехали молча. Кажется, пассажир начал догадываться.

Когда впереди возникло красное здание вокзала, Ильюхин приказал:

— Стой. И уезжай. Больше не нужен.

Извозчик хлестнул лошадь и с ужасом на лице — тоже все понял умчался.

— Теперь… куда? — Лицо полковника пошло белыми пятнами.

— За мной…

Миновав пакгаузы, вышли к железной дороге. Ильюхин поискал глазами и, заметив вдалеке путевого обходчика, приказал:

— Ждать меня здесь. Ни шагу! — и побежал к служащему.

Тот поднял глаза от рельсов и, покачивая здоровенным ключом, спросил:

— Чего?

— Вот две золотых десятки… — Ильюхин раскрыл ладонь, на ней скучились два императорских профиля. Позаимствовал на одном из первых своих обысков еще в Петрограде. — Ты сейчас принесешь штаны, куртку, ремень, рубаху и обувь, все старое и форменное, получишь эти деньги и забудешь все, как сон.

Глаза обходчика влажно и жадно блеснули.

— Дай-ка… — Покачал на своей черной ладони монеты, они теперь засверкали особенно ярко. — Вор, что ли? Или анархист? От Чека несесся?

— Вали. Неси. Одна там, другая — здесь.

Наверное, профиль царя обходчик держал в руках первый раз в жизни. Его словно ветром сдуло…

«Вот… — подумал Ильюхин. — Учили — «не укради». А получается, что и от краденого может быть толк. Истинное противоречие…»

Запыхавшийся железнодорожный служащий примчался с грязным замасленным мешком за спиной, восторгом в глазах и холопской усмешечкой на обветренных губах.

— Как велели… А я от щедрот своих еще добавил и справку эту… У меня новая есть… — Протянул мятую истертую бумажку, Ильюхин прочитал: «Дана Авдухину Ермолаю Тимофеевичу в том, что оный Авдухин является служащим 118 дистанции пути в качестве путевого сторожа». Стояла малограмотная подпись, но печать, похоже, была настоящая.

Отдал монеты, услышал в спину благодарственное: «не попадись, любезный!» — и быстрым шагом направился к полковнику. Тот ждал в полнейшем недоумении.

— Вот… — Отдал мешок и справку. — Переодевайтесь. Старую одежду мне. Потом — на станцию и первым же поездом — со всех ног! Иначе вас подвергнут этому самому… Остракизьму.

Полковник заплакал. Он рыдал по-женски, всхлипывая и размазывая слезы по небритому лицу, давно нестриженные волосы разлетелись от ветра в разные стороны, и стал похож бывший преподаватель академии на святого с иконы, виденной Ильюхиным когда-то в детстве…

— Храни тебя Бог, служивый… — выдавил сквозь спазмы. — Выходит, бородастенький этот приказал меня… в расход?

— Выходит, так… Если что — обо мне ни слова!