Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 20)
— А письма… письма как же? — забеспокоился чудом воскресший. — Здесь же мало кто знает язык галлов…
— Это ничего… — почти ласково отозвался Ильюхин.
Потом он взял мешок — уже с офицерской одеждой, отошел за стену пакгауза и аккуратно поджег. Задымило, пламя на глазах уничтожало офицерский костюм. «Так и Россия наша дымом уйдет… — подумал горько. — И сколько еще душ призовет Господь по злобе нашей и ненавистности…»
Юровскому доложил четко и кратко. Тот выслушал и кивнул.
— Письма станет теперь писать… другой человек. Я бы мог и назвать, да в таком деле лучше не надо. Твоя забота проконтролировать царишку. Как он? Поверит или что? Предстань перед ним как бы шпионом от «бывших». Посоветуй поверить: мол, единственный способ спастись — бежать.
— А когда оне поверят, — подхватил, — и в ихних ответах прочтется уверенное желание, тогда — всех к стенке, письма — во все газеты мира, во все страны, и кто тогда обвинит товарища Ленина?
Юровский посмотрел дружелюбно, почти с любовью. Так смотрит учитель на своего ученика после точного и удачного ответа.
— Я тебе говорил: далеко пойдешь… Не покидай ДОН. Я ведь вынужден и в Чека находиться. Комендант — комендантом, а контрреволюция в городе и уезде — тоже подняла голову. К развязке идет…
— Сдадим Екатеринбург?
— Чехословакия, армия генерала Войцеховского… А у нас пока — пенки с молока. Но ты не горюй, товарищ. Наша все равно возьмет!
В столовой было пусто: ужин давно закончился, Романовы, доктор Боткин и прислуга разошлись по комнатам. Ильюхин подошел к зеркалу над камином. Оно мерцало странным неземным светом, словно окно в мир иной. Прижался лбом к холодному стеклу — там была бездна, а в ней, словно бледное воспоминание о мире сущем, — его, Ильюхина, воспаленное лицо с безумными глазами обитателя скорбного дома. «Однако… — подумал. — Довела служба… На товарища Войкова или там Голощекина посмотреть — они будто из бани только что вышли. А ты, брат, — как тот сеятель, что вышел сеяти семена свои, только ветер разметал все труды… И не будет урожая, и никто не насладится плодами земными. Скорбь, страдание и слезы — вот что впереди…»
Надо идти домой… В скучный сиротский приют. Войков любит говорить о том, что революционеру дом не нужен. Мол, отечество нам всем — весь мир. А дом… Это удел буржуазов. Но ведь сам обретается в барском особняке? И кушает стерлядок в соусе.
Скрипнула дверь великих княжон, на пороге появился Николай. Был он в нижней рубахе, взъерошенный, мятый, в глазах даже не беспокойство — испуг.
— Я так и понял, что это вы… — сказал тихо и протянул листок. Мелкие буквы, чужой язык — да ведь это…
— Письмо? — спросил шепотом. — От кого?
— Подписано — «офицер», — Николай пожал плечами. — Зайдем сюда, дочери уже спят, так что ничего… По этикету невозможно, да ведь какой теперь этикет. Только тише, хорошо?
Кивнул в ответ, вошли, под иконами горели лампады, сумрачно было, ни лиц, ни фигур — там, на кроватях.
— Вам незнаком этот почерк? — спросил Николай.
— Нет. Что в письме? Я смотрю — листок тетрадный, двойной. Просили отвечать на втором листке?
— Откуда… вы знаете?
— Все же, что в письме?
Растерянно пожал плечами.
— Нужно-де, чтобы одно из окон было отклеено, чтобы в «нужный момент» и прочее… Автор клянется Богом и совестью, что сделает все для нашего спасения…
— Отвечайте. Только не слишком обстоятельно. Отвечайте так, чтобы вас невозможно было заподозрить в желании убежать. Вы поняли, Николай Александрович?
— Я понял, понял, а вы что же — догадались, что отвечать надобно на втором тетрадном листке, причем не отрывая его?
— Догадался. И вы бы догадались. Не отрывая — это для того, чтобы при обыске у вас не нашли этого послания. А самое главное… — Задумался: говорить или нет? Может быть, подождать? — Самое главное в том, что в руках отправителя должны собраться все письма «офицера» и все ответы… вашего величества…
— Да ведь это понятно! — заволновался Николай. — Наши спасители должны изучить в решающий момент все! Это же понятно!
— Или… Или иметь в руках все нити вашего заговора. Всю паутину, которую сплели вы и ваши сторонники на воле…
Царь молчал, по его растерянному лицу было видно, что он ожидал чего угодно, только не подобного поворота.
— Как же быть? — спросил растерянно, и почудилось Ильюхину, что губы у царя дрогнули…
— Просто быть… Отвечайте. Только так, чтобы не могли вас обвинить в подготовке побега. Удовлетворяйте как бы праздное любопытство «офицера», и не более того.
Закивал мелко, потер лоб, зябко скрестил руки на груди. Все же он был потрясен.
— Зачем эта игра?
— Вы взрослый… Подумайте. — И жестко, почти жестоко: — Побег и в ваших тюрьмах и каторгах иногда карался очень тяжко. Или не знали?
— Не… интересовался. Наверное, зря… Я сожалею об этом.
— Получите другое послание — без меня ничего не решайте. А почерк… Я его запомнил. Я выясню — кто это писал.
Домой вернулся под утро. На ступеньках сидела Зоя Георгиевна, поджав колени к подбородку.
— Новые новости… — сказал, открывая дверь. — У вас-то что стряслось?
— Надо посоветоваться.
— О чем?
Повела плечами:
— Ну… хотя бы о том, как обаять Юровского.
— Его нельзя. Обаять. И ваши мечты лечь под него и сделать своим рабом — ерунда окаянная, вот что…
Потянула ручку двери.
— Что же мы на улице стоим? Открывайте…
Без особой охоты (что ей надо, стерве этой…) отворил и пропустил вперед. Она рассмеялась.
— Хочется быть галантным? Я понимаю. Но хозяин всегда идет первым. Он показывает дорогу. Что у вас тут? Горница? Что ж, бывало и хуже. Сядемте и поговоримте. Итак: почему же Якова Михайловича нельзя сделать рабом на почве сладостных утех? Для начала? Ведь позже можно незаметно-ненавязчиво доложить, подсунуть, отвлечь, скомпрометировать. Я не права?
— Он с вами не ляжет.
Удивилась:
— Как это? Не бывало. Все укладывались.
— Вы не поняли. Он был иудеем — верующим евреем. Потом, за границей, крестился, стал лютеранином. Кто-то считает, что из-за тактики какой-то там. Ан — нет. Он — ищущий. Он ищет веру, дело, которому можно отдать всю жизнь. Я смотрел на него, я размышлял, я думал, и я не ошибаюсь. Ваш путь паровозный тупик.
Подошла к настенному зеркалу, поправила прическу, тронула пальцем кончик курносого носа.
— Что вы предлагаете?
Ч-черт… То, что вынашивал долгими днями и ночами суеты и рваного, болезненного сна (не оставляла идейка с того самого мгновения, как показала она ему в театре романовских двойников), было таким невероятным, таким несбыточным, что даже себе не смел сказать: сделаем. И похуже бывало. Нет, вранье. Похуже не бывало. И сказочнее — тоже. А с другой стороны? Идею эту предложила именно она, так чего же скрывать? Он ведь только уточнил и развил.
— Рожайте, товарищ, — уселась на лавку у стола, опустила подбородок на ладонь. Она собиралась выслушать сказку.
Положил на стол планы первого и полуподвального этажей ДОНа и начал рассказывать.
— Нетрудно догадаться, — говорил, стараясь унять волнение, — что однажды ночью Юровский соберет всех Романовых в столовой и чего-нибудь наврет — в том смысле, что надо, мол, спуститься в полуподвальный этаж и там обождать. К примеру, авто для дальнейшей перевозки. Куда не то. Сонным людям будет не до вопросов, это понятно.
— А вы — аналитик… — И, заметив недоумение, объяснила: — Аналитик от слова анализ. Сдавали ведь на флоте мочу для анализа?
— А-а… — протянул, — а я и не сопоставил. Вот вам пример: Юровский однажды при мне сопоставил слово «постановили» со словом «становлюсь». Там общее — «стан». Мне бы и в голову не пришло…
— Вам другое пришло, как я понимаю… Более ценное. А «стан» ваш — это называется «корень». Юровский ничегошеньки не знает, но уловил созвучие. У него музыкальный слух. Так что же?
— Из столовой Юровский поведет всех в полуподвальный этаж — через две комнаты, через площадку перед кухней, по «стеклянной» лестнице вниз, потом во двор, а оттуда снова в дом. Там понадобится пройти еще четыре комнаты. Последняя — прихожая, перед выходом на улицу, это видно на плане…
— Я пока не улавливаю сути… — Торопливо закурила, видно было, что «аналитический» рассказ ее задел.
— Суть простая. Вы были в ДОНе?
— Да. И с наслаждением прочитала весь мат на стенах. И рисунки похабные рассмотрела.
Ильюхин раскрыл глаза.