Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 21)

— С… наслаждением?.. Да разве слова… разве они… дают?

— Слова — итог или предчувствие. Выражается крепко российский народ, и гуляет по свету метко сказанное русское слово…

Обомлел:

— Как красиво… Это вы сами… сочинили?

— Это другой сочинил. Дальше, дальше!

По Ильюхину выходило так, что во всем особняке есть только одна-единственная комната, в которой можно всех порешить, и при этом шума будет очень даже мало.

— Там окно.

— Оно забито досками или даже заложено кирпичом.

— Я все равно не понимаю. Ну, допустим: Юровский повторит ваш маршрут. А если нет?

— Посмотрите сами. А где же еще?

Да… Получалось так, что матросик безоговорочно прав.

— Но я все равно не улавливаю.

— А комната под нумером «три»? Здесь же дверь, не видите?

— Ну и что? И потом в этой комнате — вещи прежнего владельца? Это кладовка!

И вдруг лицо вспыхнуло, в глазах пробежали всполохи. Закусив нижнюю губу до крови (закапало на платье), она почти прокричала:

— Романовых проводим в дверь на улицу! Там уже ждет авто! Из кладовки выводим сонных и опоенных, заранее загримированных и одетых «лже». Весь фокус только в том, чтобы каким-то образом на время удалить Юровского и чтобы сопровождающая охрана не шла дальше лестницы.

— А расстрельная команда ожидала как бы естественно — в комнате за нумером «пять» — видите, она ближе к проспекту! Они ничего не увидят!

— Как удалить Юровского? Наверх, в его кабинет? В такой момент? — Зоя шумно потерла ладонь о ладонь.

— Ему должен позвонить Дзержинский! — крикнул Ильюхин.

— Чушь… Город на грани сдачи — будет в тот час… И связи с Москвой — рьен… Я понятно говорю?

— Кто-то из Совета? Из Перми? — придумывал Ильюхин.

— Юровский на такой звонок не пойдет, — вздохнула.

Долго молчали. «Светлых» мыслей не было.

— Да просто все! — вдруг сказал Ильюхин. — Из Чека позвонит Лукоянов, трубку возьмет охранник, Лукоянов скажет: «Здесь Дзержинский! Юровского на связь! Немедленно!» Охранник — вниз, с криком: «Дзержинский! Дзержинский!» А когда Юровский возьмет трубку — там шум, треск, ничего или почти ничего не слышно. Он ничего не заподозрит. А мы успеем. Мы все успеем, товарищ Зоя!

Она встала, подошла, обняла за шею:

— Песенку такую знаешь? «Зоя, Зоя, кому давала стоя…»

Ильюхин покрылся пунцовым цветом.

— Завлекательно. Только щас я опустился в полшестого. Уж извиняйте, товарищ начальник.

Она фыркнула, оттолкнула, он отлетел к стене, с грохотом и треском рассыпалось зеркало, и, сползая спиной по известке, подумал — вдруг даже с некоторым уважением: «Напористая какая… Только неженственная совсем. Красивая, а гипсовая. Фефёла чертова…»

Стукнула входная дверь, и все смолкло.

Стал вспоминать, как говорит Феликс, когда волнуется. Вот! Акцент. Польский акцент! К примеру — так: «Товаржищ Юровски? Тутай Дзержински. Депешу може достаць?» И все! Разве засомневается Юровский? Ни в жизнь!

Как бы сказал командир «Дианы», капитан первого ранга Куртковский, преферанс плану сему…

Днем у ДОНа встретил Кудлякова, отвел вниз по переулку, остановились у забора, начал рассказывать о плане спасения. Кудляков слушал с нарастающим интересом, словно ребенок вечернюю сказку.

— Лихо… — кивнул. — Только не «достаць» — получить, а «пшиёнць» принять. А так все безупречно. Пока. На словах…

И почему-то заговорил о давней-давней России. Какие победы! Какие художники и писатели!.. Музыканты! А теперь? У рояля — товарищ Войков?

— А несправедливость?! — задорно выкрикнул Ильюхин.

— А сейчас ее нет? — усмехнулся Кудляков.

— Но есть надежда!

— И тогда она была… Крепостное право — пало. Бесконечная власть фабрикантов и заводчиков — тоже уменьшилась бы. Ты пойми: всякий хозяин в конечном счете заинтересован, чтобы работник отдавал все, но и получал много — чтобы ненависть не копить. К этому весь мир идет, и мы пришли бы раньше или позже.

— Во! И мы — для того же! Разве нет?

— Эх… — покачал головой. — Ты ведь не дурак, а говоришь глупости. То, что делаете вы, — дорога в никуда. Ваши дети и внуки поймут это.

— А… а твои?

— А я сгину, Ильюхин. Такие, как я, — честь истории. И мы погибаем — с надеждой, что нас поймут. Лет через сто… Не огорчайся. План хороший. Что с «перепиской»?

Рассказал о вчерашнем разговоре с царем. Кудляков слушал с таким восторгом, словно воплотились самые заветные его чаяния, сбылась мечта.

— Счастливый ты… — улыбнулся грустно. — Я государя видел только издали… Я сопровождал его в Чернигов в 1907 году. Было мне тогда двадцать лет, я только начинал — в филерской службе… Ладно. Почерк установить просто. Иди в Совет и проверь дела комиссариата продовольствия. Это Войков сочиняет. Ты не сомневайся…

Через пять минут, убедившись, что Юровский отсутствует, вошел, постучавшись, в комнату княжон. Они встретили его радостными возгласами, Мария подбежала и вдруг застыла — совсем рядом. Ильюхину показалось — на секунду, на мгновение, что она хочет броситься ему на шею. Но стесняется взглядов сестер.

— Барышни… — поднял руки, — я вам искренне рад, это чистая правда. Только тише, тише… Здесь и стены слушают и слышат… Не дай бог… А ведь если что — вам… трудно станет…

Хотел сказать — «плохо», но в последний момент передумал. Зачем пугать…

— Ваш… батюшка… Здесь ли? — А ведь как легко, как свободно выговаривает Кудляков «государь». Вот, не выговаривается. Пока.

Открылась дверь, появился Николай. Он тоже обрадовался.

— Хорошо, что вы пришли. Я написал ответ. Собственно, не совсем я… Но я диктовал. Я ответил, что… В общем — я вполне нейтрально описал дом и так далее. Сказал и о том, что мы окружены ворами — пусть знают, пусть! И я косвенно дал понять, что без наших слуг и приближенных мы никуда не уйдем! Во-первых, они не должны нас считать хамами, равными им во всем! Во-вторых, отступать надобно постепенно! Не сразу же отказываться от светлой мысли о свободе? Наше письмо должно вызвать доверие, но не должно стать аргументом!

Ильюхин слушал, вглядываясь в стареющее, помятое лицо собеседника, и ловил себя на неправдоподобной мысли: партийные пропагандисты называли этого человека безмозглым, идиотом, дураком и неучем, но — видит Бог! — это ведь совершенно не так! Не так… И что? Разве там, в Москве, вождям не все равно — кого убивать? Они с равным удовольствием, или пусть — безразличием, убьют и умного и глупого, потому что за их спинами не должен остаться ни прежний дом, ни прежний хозяин. Потому что сначала — до основанья…

— Вы все сделали правильно. Я постараюсь бывать у вас каждый день. Чтобы обсудить следующие письма и ответы на них.

Ушел, наклонив голову коротко и резко. Однажды видел в Кронштадте: господа офицеры так здороваются и прощаются со «шпаками». Называется «офицерский поклон».

А царь просто поклонился, самым что ни на есть штатским образом. И дочери подняли ладошки и помахали вслед, словно он был уходящим поездом…

На следующий день просмотрел делопроизводство комиссариата продовольствия. Аккуратно, не привлекая внимания. Причину сочинил наипростейшую: задержан купец, поставщик продовольствия, подозревается в шпионстве. Знал: никому и в голову не придет докладывать о такой чепухе Петру Войкову. А его бумаги попадались часто. Были и собственноручно им написанные. Но сколько ни вглядывался Ильюхин в аккуратные, продолговато-округлые буковки — к определенному выводу так и не пришел. То ли дождик, то ли снег… Черт его знает! Вроде бы по-французски эти буковки выглядели несколько по-другому. Не так, как в распоряжениях об отпуске сахара, ветчины, красной рыбы и икры.

Обо всем рассказал Кудлякову, тот задумался.

— Логика во всем этом есть. Высвечивать «автора» Юровскому ни к чему. Возможно, слушок о Войкове — это только прикрытие настоящего «писца». А что? Его и в самом деле надобно охранять наитщательнейшим образом! Если что — кто допишет? Ведь государь никак не поверит новой руке.

Он был прав, этот ротмистр…

И вдруг спросил:

— Кудляков… А ты и правду считаешь, что твой царь — ну, ни в чем, ничегошеньки не виноват?

Ротмистр негромко рассмеялся, и смех этот был не то сумасшедший, не то покойницкий.

— Он ведь и твой, матрос… Что ж, отвечу как на духу: виноват. Только не в том, в чем вы все уверены. Не угнетатель он, не тиран… Он правитель земли русской… А виноват он — ты только не бросайся, не трясись — виноват он в том, что после пятого года не поставил столбы по обе стороны дороги из Санкт-Петербурга в Москву и не повесил всех социалистов. До одного. Начиная с вашего Ленина и Троцкого. Не сердись только…

Захотелось дать жандарму в зубы. От души. Но почему-то вспомнил мятое лицо, Георгиевский крест на гимнастерке и… очи. Ее очи. Удивительные. О таких и мечтать нельзя. И во сне такие не увидишь…

— Чего сердиться-то… — проговорил, налегая на мягкий знак, как бы на местном идиотском диалекте. — Мы вроде бы и понимаем. Ваше благородие… А уж если серьезно — кто знает… У меня в голове крутятся колесики, как в ходиках настенных, а правильный час пока не высвечивается. Но это посмотрим.