Гелий Рябов – Мертвые мухи зла (страница 18)

И куда мы их повезем?

Разве мы подготовили место для их передержки?

Разве мы разработали план — а что потом? Куда? Как?

Детский лепет это все. Глупость и чепуха.

И — самое главное: подмену возможно совершить только в ту ночь, в которую Юровский произведет расстрел. Все будут нервные немного, сонные немного, авось и сойдет. Ведь ни раньше, ни позже подменить нельзя. Как бы они ни были похожи, Юровский, имея время для общения с ними, обман обнаружит.

Куда ни кинь…

Утром рано он явился в «Американскую» и узнал, что Юровский уехал. Куда и зачем — сказать никто не мог. Лукоянов и Кудляков были на месте, рыжую вытащили из постели — она снимала комнату на Пушкинской, у аптекаря. Явился и Авдеев, а следом — Баскаков и Острожский. С точки зрения конспирации, все это было неверно, но Ильюхин понимал, что задача, поставленная Феликсом, фактически провалена и тут уже не до фиглей-миглей.

В гробовой тишине изложил свои ночные мысли. Все молчали, только Кудляков почесал затылок.

— Однако, товарищ… Однако… Все настолько очевидно, что с недоумением констатироваю: а где же были, товарищи, наши с вами головы? И на что мы надеялись?

Лукоянов встал.

— Вношу поправку. Я не посвящал всех нас, но Зоя Георгиевна… — повел головой в сторону рыжей, — не даст соврать: деталь, о которой я сейчас уведомлю, решающая деталь, я это подчеркиваю — эта деталь ей, Зое Георгиевне, хорошо известна. Просто мы считали, что время еще не пришло…

— Давайте по существу, — сказал Баскаков.

— Планируется сделать Юровского нашим… союзником, товарищи…

— Этого… пламенного представителя партии и… понятно кого? вскинулся Острожский. — Это, господа, нереально…

Лукоянов нахмурился.

— Я понимаю: у двух наших групп разное отношение к… арестованным и к будущему. Но цель у нас — одна. Пусть ради совершенно различных последствий, но ведь настоящее нас объединяет, не так ли? Посему прошу ваше старорежимное «господа» более не употреблять. Товарищи. Это приемлемо для всех нас. У вас ведь были «товарищи прокурора» или «товарищи министра»?

— Как? Как сделать Юровского… союзником? У меня… у меня язык не поворачивается, гос… товарищи! — выкрикнул Баскаков. — Это… это пьяный бред, уж простите великодушно!

— Тише… — поднял руку Лукоянов. — И в ваше время и в нынешнее есть только два способа: скомпрометировать и завербовать или… Купить.

— Он неподкупен… — сказал Ильюхин. — Чепуха…

— Можно еще и запугать… — обронил Кудляков. — Старая мать, дети, то-се… Он безумный отец. Как и все они…

Повисло растерянное молчание. Похоже было, что все понимают: предложения слабые. Ненадежные предложения…

— Кто возьмет на себя… разговор? — спросил Лукоянов.

— Я, — улыбнулась Зоя Георгиевна. — И я гарантирую: он станет шелковым. И выполнит все, что мы ему укажем.

Расходились в некотором недоумении. Конечно, дамочка напористая и актерка великолепная, однако Юровский есть Юровский. Его взять не просто. Если и вообще возможно…

Пошел в ДОН. Здесь время застыло, остановилось. Охранники будто и не сходили со своих мест, из-за дверей комнаты великих княжон доносился веселый смех и пение. Наверное, стелют постели, все как всегда…

Осторожно постучал, пение смолкло, из-за приоткрывшейся двери показалось настороженное лицо Татьяны.

— Это вы? Что вам… угодно?

— Мне… Я хотел… Я должен переговорить с Марией Николаевной.

Усмехнулась не слишком приязненно.

— Должны? В самом деле? — Повернулась к сестрам: — Машка, это к тебе, — и отодвинувшись, пропустила Ильюхина в комнату. — Вы уж извиняйте великодушно, придется при нас. Нам выходить из комнаты без приказу невместно…

Она ерничала, надсмехалась, но Ильюхин не огорчился. Мария обрадовалась ему и не скрывала этого.

— Вы? Какими судьбами? Я рада… — Подошла к окну. Нижняя часть стекол была вымазана белой краской, через оставшуюся нетронутой верхнюю видны были черные доски забора. «Однако… — подумал растерянно. — Юровский их сильно любит…»

— Я не решился зайти к… вашим родителям… — произнес неуверенно. Вот, решил к вам…

Татьяна покачала головой:

— К государю входят только с его соизволения и по его разрешению, проговорила почти по слогам и оттого как-то особенно непримиримо. — Вам следует это знать.

— Оставь… — Ольга подошла к Ильюхину. — Не обижайтесь. Поставьте себя на… наше место. Что-нибудь случилось?

— Пока не знаю… Спросите у… отца: не получал ли он каких-нибудь писем с воли. Не в конверте, это важно…

— А если и получал? — Татьяна сложила руки на груди.

— Вы можете… прямо сейчас?

— Я пойду сама. — Татьяна безапелляционно отодвинула Ольгу и Марию и вышла в коридор. Вернулась через мгновение.

— Нет. Никаких записок или писем без конвертов с «воли» не было. Еще что?

— Это все. — Ильюхин повернулся, чтобы уйти, но Ольга вдруг остановила его, осторожно тронув за рукав.

— Вы знаете Распутина?

— Нет. Но я слышал о нем. Говорили, что он плут и мошенник.

— Это не так. Когда у мальчика шла кровь — он останавливал ее. Однажды он сказал: «Вы… — Ольга должно быть вспомнила что-то, потому что лицо ее помрачнело и даже постарело. — Вы живы до тех пор, пока рядом с вами я…» «Вы» — это мы, Романовы, семья…

Она говорила нервно, часто останавливалась и вытирала глаза платком, ей тяжело было вспоминать, Ильюхин видел это.

— Его убил наш родственник… Он, как и многие, считал, что от него, Григория, все зло. Убили… Я помню, как мы его похоронили — в парке, в специально построенном склепе. Мы приходили к его гробу, он лежал, как живой, его лицо было видно сквозь стекло…

— Мне только не нравилось, что оно было сильно нарумянено, — вмешалась толстушка Анастасия и, наткнувшись на укоризненный взгляд сестры, виновато замолчала.

— А потом… потом началось… всякое… — Ильюхин почувствовал, что слово «революция» Ольга произносить не хочет. — И однажды, когда мы все были в маминой комнате, его тело… протащили мимо окна… С бранью, грязной руганью… Они его пинали ногами, потом поволокли за волосы, за бороду… Он переваливался через сугробы, вспахивал лицом грязный снег… А ведь он — святой, святой… — Она зарыдала.

Ильюхин посмотрел на Марию.

— Я… зайду к… вашему отцу, как только смогу. Скажите ему, что если будут письма или записки — не надобно торопиться отвечать. Пусть подождет меня…

Вгляделся в ее прекрасное лицо, вдруг вспыхнувшие щеки, растерянно улыбнулся.

— Я… не враг вам. И помните… Если что не так… Мне — смерть.

Выскочил в коридор пулей, только бы не слышать, что они там говорят. О нем…

И сразу же столкнулся с охранником Медведевым. Авдеев называл его «хитрягой», Юровский переименовал в «Дружочка». Медведев — среднего роста, с мягким овальным лицом и типичными «рабочими» усами, смотрел изумленно:

— Ты… чего это? О чем это ты с ними?

Оттащил гаденыша в столовую, к камину.

— У каждого своя работа, товарищ. Яков что же, не предупредил?

— А как же! — обрадовался Медведев. — Очень даже! И Яков, и прежде Авдеев! Только одно к ним ходить, совсем же другое — шептаться и плакаться! «Мне — смерть»… — передразнил, скривив лицо. — Тоже мне, сочувствующий нашелся…

И понял Ильюхин, что есть только два выхода: убить на месте или… все объяснить.

— Как можно вызнать замысел врага? — прошипел в ухо. — Ну, умник хренов?

— Подслушать? — радостно заулыбался Медведев.

— Или войти в доверие, олух царя небесного… Еще раз мне помешаешь пойдешь на фронт.

— А… а Якову или Лукоянову, к примеру, я имею сообчить?

— Ты «имеешь» сообщать только лично мне! И знаешь почему? Потому что я действую не по распоряжению Якова или Лукоянова…