Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 115)

Джеана посмотрела вниз. Армии были примерно одинаковыми по численности. Местоположение их тоже было равноценным. Если бы дело обстояло иначе, ни одного из двух командиров здесь бы не было.

Временно объединившиеся войска джадитов не могли прожить в полевых условиях еще одну зиму, а племена пустыни не имели желания вести осаду и брать города измором так далеко от своих песков. Завтра произойдет битва на открытой местности. Большая редкость. Она даже может стать решающей, или все будет продолжаться до бесконечности. Медленные, горькие годы огня и меча, болезней, голода и холода на переломе мира.

Но прежде, чем наступит завтра и армии сойдутся на этой равнине под бело-голубыми и черно-серебряными знаменами, будет сегодняшний закат. Джеана напомнила себе, что поклялась не плакать.

Церемониальные сражения между Ашаром и Джадом происходили на рассвете или в конце дня, в момент равновесия между солнцем и звездами. На восточном небосклоне стояла одна луна – белая, почти полная. Джеана с горечью подумала, что это нарушает столь гармонично задуманную и воплощенную двойственность.

По несколько солдат от каждой армии стояли на противоположных сторонах склона под ними. Она знала джадитов, людей Родриго: Лайн, Мартин, Лудус. В действительности в качестве охранников они были не нужны, так как Альвар стоял на холме, а традиции герольдов в этой кампании соблюдались.

«Таковы мужчины», – подумала Джеана, не в силах сдержать вновь подступившую горечь. Война велась со всей жестокостью, какую только можно себе представить, но солдаты – даже мувардийцы – склонялись перед знаменем и жезлом герольда.

И теперь они будут смотреть, словно мальчишки, замирая от восторга, благоговея перед древним символом, на то, что произойдет на равнине между войсками. Вызов богов! Каждая вера выставила на поле боя своего великого защитника, своего священного льва! Потом поэты напишут стихи и песни, будут петь их на пирах, в тавернах, во тьме под звездами пустыни.

– Придет ли когда-нибудь такое время, когда родиться женщиной не будет проклятием? – заговорила Миранда, не поворачивая головы. – Когда мы сможем сделать больше, – прибавила она, глядя на равнину, – чем стоять рядом, быть мужественными и смотреть, как наши мужчины умирают?

Джеана ничего не ответила. Она не смогла придумать достойного ответа. До этого дня она не считала бременем свою принадлежность к женскому полу, понимая, что ей повезло больше, чем другим, – с семьей, с друзьями, с профессией. Сегодня она не чувствовала себя удачливой. Сегодня она могла согласиться с Мирандой Бельмонте. Стоя на этом обдуваемом ветром холме, легко было с ней согласиться.

Внизу послышался новый звук. Обе армии оживились. Раздались громкие крики, звон мечей о щиты.

С противоположных направлений, с севера и с юга, два человека ехали навстречу друг другу через равнину к западу от Силвенеса.

Их никто не сопровождал, поэтому никто не узнал, что именно сказали друг другу Родриго Бельмонте и Аммар ибн Хайран, когда остановили своих коней на небольшом расстоянии друг от друга, одни в целом мире.

Однако через несколько секунд они спешились, развернули своих коней и послали их обратно, туда, откуда они прискакали по траве. Затем снова повернулись лицом друг к другу, и Джеана поняла, что Аммар произнес последние слова, а Родриго ответил ему. Затем они надели шлемы.

Стоя на своем наблюдательном пункте в тот ветреный день, она увидела, как каждый достал из-за спины висевший там круглый щит и обнажил меч.

На шлеме Родриго был изображен орел; на шлеме Аммара – узор из виноградных листьев. Она это знала, но видеть не могла: она стояла слишком далеко, и глаза ей слепило солнце, низко висевшее позади двоих мужчин. Они казались всего лишь силуэтами на фоне света, одинокими силуэтами. Даже кони уже отбежали далеко от них.

«Неправильно для женщины любить двух мужчин?» – спросила она прошлым летом, в темноте, у реки.

Не отрывая глаз от равнины внизу, Миранда скрестила на груди руки, словно что-то крепко прижимала к себе. Джеана видела у Родриго точно такой же жест, год назад, в залитой луной Орвилье. Интересно, думала она, если у них с Аммаром будет достаточно времени, у них тоже появятся общие жесты, как этот? И появится ли у них ребенок, которого можно любить так же сильно, как стоящая рядом с ней женщина и мужчина внизу любят своих сыновей?

«Времени никогда не будет достаточно», – сказала она тогда Аммару.

Глядя в сторону солнца, она увидела, как Родриго сделал обманное движение, а затем с силой опустил меч слева, и как Аммар парировал удар своим мечом движением, безупречным, как шелка Хусари, как строка стихотворения, как доброе вино на исходе дня. Он плавно перевел парирующий удар в разящий, идущий понизу, и Родриго, быстрый, как сон охотничьего кота, опустил свой щит и отразил его.

Оба воина сделали шаг назад. Они стояли и смотрели друг на друга из-под шлемов, не двигаясь. Началось. Джеана закрыла глаза.

Войска тяжело загудели: то был жаждущий, настойчивый, подстегивающий звук.

Снова открыв глаза, Джеана увидела, что Хусари подошел и стоит рядом. Он плакал, не таясь и не притворяясь.

Она взглянула на него, потом молча отвела глаза. Она боялась заговорить. Она себе обещала. Поклялась, что не будет плакать. Пока все не закончится. Пока время не убежит от них, как те кони на равнине.

Они ни в чем не уступали друг другу. Оба они всегда это знали. В каком-то смысле то крайнее напряжение сил, которое сейчас требовалось, чтобы выжить, было благом: оно не пускало в душу печаль, которая лишала сил.

У него были причины остаться в живых. На вершине холма к востоку ждала женщина. Там была любовь. Он с трудом отразил низкий удар и одновременно сделал выпад вперед – очень трудный, – и этот выпад был элегантно отбит. Он еще никогда не встречал такого искусного мастера меча. Не встречал равного себе. Можно ли назвать это танцем? Следует ли им заключить друг друга в объятия? А разве они уже этого не сделали?

Здесь нужно передать руководство телу, которое действует быстрее мысли. Движения, которые невозможно даже вообразить, расплывчатое мелькание встретившихся клинков. Разум парил где-то сверху, вне досягаемости, кроме тех случаев, когда он что-то замечал. Слабость, неуверенность.

Никакой неуверенности здесь, в красном свете заката. Он и не ожидал ее встретить.

На вершине холма стояла любовь.

Давным-давно, на службе у Рагозы, они выманили старого разбойника ибн Хассана и вынудили его устроить засаду на отряд, везущий дань, а потом ее отобрали. Однажды ночью у походного костра Джеана спела им песню киндатов:

– Кто знает любовь? Кто скажет, что знает любовь? Что есть любовь, скажи мне! – Я знаю любовь, — Говорит мне малышка одна, — Любовь подобна высокому дубу. – Почему же любовь подобна высокому дубу? Скажи мне, малышка, ответь! – Любовь – это дерево то, Что желанное дарит укрытье От солнца и бурь.

Он внезапно споткнулся, шагнув назад под натиском атаки; выругался, когда почувствовал, что падает. Он слишком невнимателен, позволил себе отвлечься. Он же видел этот камень и думал о том, как его использовать.

Отчаянно извернувшись, он выпустил щит – за спиной, ремнем вверх – и освободившейся левой рукой остановил падение, упершись ладонью в траву и одновременно подняв меч, чтобы блокировать нисходящий удар противника и отбить его.

Под тяжестью этого удара он позволил себе перекатиться в нужное место, поднял свой щит и снова вскочил на ноги, не прерывая плавного движения. Как раз вовремя, чтобы отразить второй быстрый выпад. Потом упал на одно колено и нанес рубящий косой удар, молниеносный, за гранью своих возможностей. Ему почти удалось прорвать оборону, он чуть было не вонзил меч в противника. Но не вонзил. Их силы были равны. Они оба всегда это знали. С первой встречи в Рагозе. В саду с укрощенным потоком.

– Кто знает любовь? Кто скажет, что знает любовь? Что есть любовь, скажи мне! – Я знаю любовь, — Говорит мне малышка одна, — Любовь подобна цветку. – Почему же любовь подобна цветку? Скажи мне, малышка, ответь! – Любовь – тот цветок, Что отдаст свою сладость до капли Перед тем, как погибнет.

Ему пришла в голову мысль, что было бы хорошо положить оружие на потемневшую траву. Уйти прочь от этого места, от того, что их вынудили делать, мимо руин, вдоль реки, в далекий лес. Найти лесной пруд, омыть раны и выпить прохладной воды, а потом сесть под деревьями, в защищенном от ветра месте, и помолчать, глядя на опускающуюся ночь.

Не в этой жизни.

Тут он придумал, как можно использовать щит.

Было бы гораздо лучше, если бы она могла ненавидеть человека, который пытался убить Родриго. Но именно этот человек предупредил их и тем самым спас жизнь Диего. Он не обязан был этого делать. Он был ашаритом. А теперь командовал их армией, стал каидом.

Но она никогда, никогда не слышала, чтобы Родриго говорил о ком-то другом – даже о Раймундо, который уже давно умер, – так, как он говорил об Аммаре ибн Хайране во время недавней долгой, полной ожидания зимы. О том, как этот человек сидит на коне, как владеет мечом, луком, как разрабатывает стратегию, шутит, рассказывает об истории, географии, свойствах хорошего вина. Даже о том, как он пишет стихи.