Гай Кей – Львы Аль-Рассана (страница 116)
– Стихи? – переспросила тогда Миранда голосом, полным самого едкого сарказма.
Родриго нравилась поэзия, он тонко чувствовал ее. Она – нет, и он это знал. Он подшучивал над ней, читая отрывки любовных стихов в постели. Она накрывала голову подушкой.
– Ты влюблен в этого человека? – спросила она однажды мужа этой зимой в Фезане. По правде сказать, она ревновала, и довольно сильно.
– Наверное, в каком-то смысле, – через секунду ответил Родриго. – Правда, странно?
«В действительности это было не так уж странно», – подумала Миранда, стоя на холме возле Силвенеса. Низкое солнце теперь мешало видеть этих двоих. В какие-то моменты ей было сложно различить их. Она думала, что узнает Родриго рядом с любым другим мужчиной на свете, но сейчас он был в доспехах и очень далеко – движущаяся тень на фоне красного света. И двое мужчин сходились, кружили и разворачивались очень близко друг от друга, прежде чем разойтись. Легко было перепутать их во время этих движений, ведущих к смерти.
Она не готова потерять его. Остаться одной.
Это ветер – причина слез у нее на глазах. Она смахнула их тыльной стороной ладони, искоса взглянула на другую женщину. Джеана бет Исхак стояла с сухими глазами и бледным лицом, не отрывая взгляда от происходящего внизу. Миранда вдруг подумала: «Мы прожили вместе много лет. Я знаю, что мне предстоит потерять. А у нее даже не было времени накопить воспоминания, чтобы защититься ими от тьмы».
Какую потерю пережить труднее? Есть ли мера для подобных вещей? Имеет ли это значение?
– О любимый, – вслух прошептала она. А потом добавила про себя, как молитву: «Не покидай меня сейчас».
В это мгновение она увидела, что один из них бросил свой щит.
Она никогда бы не подумала, что в таком ужасе может быть красота, но ей следовало это знать, помня о том, на что они способны. Оба.
Она уже видела их в бою – во время той схватки в Рагозе, у Эмин ха’Назара, в квартале киндатов Фезаны. Ей следовало ожидать этого.
В большинстве случаев, прищурившись от солнца, Джеана могла их различить. Но не всегда, потому что они сливались, сходились и расходились. Теперь они действительно превратились в силуэты, не более того, на фоне уходящего красного светового диска.
Она внезапно вспомнила, словно кто-то послал ей эту мысль, холодную ночь во время похода на восток по заданию Мазура и эмира Бадира. Она услышала, как солдаты поют у походного костра под гитару Мартина. Она тогда вышла из своей палатки, полусонная, закутавшись в плащ. Они освободили ей место у костра. В конце концов она спела им песенку, которую в детстве пела ей мать, как раньше мать Элианы пела ей самой. Это была такая старая песня.
Оба мужчины смотрели на нее в ту ночь из-за костра, вспомнила Джеана. Странное воспоминание для этого мгновения, но оно пришло. Она вспомнила ту ночь, костер, песню.
Солнце, красное, словно пламя, опустилось за полосу туч на западе, подсветило их, повисло на краю мира. На его фоне оба мужчины превратились в тени. Они кружились, сходились, снова кружились. Ей теперь не удавалось их различить, их движения были почти одинаковыми.
Один из них бросил щит.
Швырнул его, как метательный диск, с левой руки, прямо в колени противника. Тот прыгнул, пытаясь увернуться, и ему это почти удалось, но все же щит задел его, и он неловко упал. Джеана затаила дыхание. Первый бросился вперед, и они снова переплелись.
– Родриго, – внезапно произнесла Миранда.
Человек без щита возвышался над противником, который уже поднялся на колени. Стоящий на земле блокировал опускающийся меч, и его отбросило назад. Он перекатился в сторону по траве, но для этого ему пришлось бросить собственный щит. Они снова схватились, теперь уже лишившись защиты, их клинки наносили и отражали удары. Они стали почти одним телом. Мифическим созданием, каким-то забытым, сказочным зверем древности. Снова разошлись, стали двумя фигурами на фоне солнечного диска.
Джеана подняла руки и прижала ладони ко рту. Один из двоих снова бросился на противника. Теперь уже половина солнца скрылась за краем мира. Она видела щиты, лежащие там, где упали.
Кто-то нанес сверху вниз сокрушительный удар, который был отбит. Высвободил меч, сделал ложный выпад и нанес рубящий удар наискось.
И этот удар отбит не был. На этот раз не был.
Длинный клинок вонзился в тело. Они видели это с холма. Джеана заплакала. Раненый человек отпрянул и каким-то чудом парировал следующий мощный удар. Затем он внезапно извернулся, прижимая одну руку к ребрам. Джеана увидела, как он сделал быстрый шаг в сторону и схватил меч обеими руками. Момент настал.
Старая песня. Детская песня.
И вот так, в конце концов, издалека, на фоне гаснущего красного света, она увидела, как один хороший человек поднял свой меч и как другой хороший человек упал.
Чудовищный рев донесся со стороны обеих армий. Но, хотя Джеана его услышала, он показался ей уже очень далеким и удаляющимся, словно тишина опускалась и накрывала мир.
Тот, кто еще стоял на ногах на равнине, повернулся к холму, где находились женщины. Он бросил свой меч на темную, истоптанную траву. Прижав ладонь к раненому боку, он свободной рукой сделал слабый, беспомощный жест.
Потом отвернулся от них к лежащему на земле человеку и опустился на колени рядом с ним. В этот миг зашло солнце.
Вскоре после этого с запада начали надвигаться тучи, закрывая небо.
Нет солнца, нет лун, нет звезд над Аль-Рассаном.
Эпилог
Быстрое возрождение общины киндатов Сореники в Батиаре – это событие, которое можно рассматривать с разных сторон. Сожженная дотла почти двадцать лет назад, накануне закончившегося катастрофой похода джадитов в земли ашаритов на востоке, Сореника отстроилась заново и опять процветала.
Некоторые считали это грустной демонстрацией отчаянного стремления киндатов пустить корни и обрести дом – любой дом, пусть даже столь непрочный. Другие видели в быстром возрождении разрушенного города символ стойкости перед лицом бедствий, которые уничтожили бы другой народ, не опирающийся на столь богатое наследие.
Лекарь-киндат Альвар бен Пеллино, который одним из первых поселился здесь еще в молодости и получил образование в заново открытом университете, имел отличную от прочих и более прагматичную точку зрения.
Мужчины и женщины любой веры стремятся найти способы построить жизнь для себя и своих детей. Когда подворачивается возможность, за нее хватаются. Возрождение Сореники просто стало такой возможностью, за которую ухватились киндаты.
После разгрома армии джадитов двадцать лет назад правители нескольких их королевств узнали от своих духовных наставников, что бог был недоволен жестоким нападением на Соренику накануне отплытия флота. Киндаты не являлись истинной мишенью священной войны, торжественно провозгласили клирики, забыв о своей собственной роли в той резне. Уничтожение Сореники, решили они, продемонстрировало отсутствие благочестия, отступление от правильного понимания священной миссии, которая ждала впереди.
Джад покарал их: штормовые ветры в море, болезнь, убийства правителей, гибель в сражениях на далекой, негостеприимной земле.
Те предводители и их преемники, которые наконец вернулись домой два долгих года спустя, угрюмо согласились искупить свою вину за резню в Соренике. Киндатов пригласили вернуться, из королевской казны были выделены средства на восстановление их храмов, базаров, домов, университета, гавани, складов, городских стен. Были отменены налоги для всех, кто согласился поселиться там в эти первые годы. Самые знатные люди Батиары – многие из них были сыновьями тех, кто погиб на земле ашаритов, – поставили свои печати под длинным, заумным документом, гарантирующим безопасность Соренике и ее жителям.
«Необязательно верить в подобные вещи, – думал Альвар бен Пеллино, быстро шагая мимо базарных прилавков по направлению к гавани, – чтобы решить, что в непрочном, полном насилия мире жизнь в Соренике не более опасна, чем где бы то ни было еще, и даже имеет некоторые преимущества, которых нет в других местах».
Для Альвара преимуществ было немало в тот далекий год, когда они сбежали от дикости, которая пожирала Эсперанью и Аль-Рассан и раздирала на части полуостров, как дикие звери рвут добычу.
Бен Пеллино хорошо знали и любили в Соренике. Как он ни спешил, но продвигался к гавани медленно. Через каждые несколько шагов он был вынужден останавливаться и обмениваться шутками со встречными. На удивление большое количество людей, мужчин и женщин, желали ему благословения лун в его сороковой день рождения. Киндаты, у которых имелись особые карты рождения, придавали им большее значение, чем его собственный народ: малое отличие в ряду более крупных.
Альвар постепенно осознал, что это его дочери постарались всем сообщить о дне его рождения. Грустно улыбаясь, он принимал добрые пожелания и соглашался с веселыми намеками на то, что юность его осталась позади.
В ранние годы жизнь его была полна опасных приключений, и люди кое-что об этом знали. Он был всадником и даже королевским герольдом перед тем, как покинул полуостров, принял веру киндатов и начал изучать медицину.