Гай Хейли – Заблудшие и проклятые (страница 11)

Презрение было его защитой. Его воля же была мечом против тьмы.

– Это тронный зал, достойный властелина Изначальной Истины, – мягко возразил Лайак.

– Это тюрьма, – жестко отрезал в ответ Аббадон.

Капитан взглянул на своего отца: лицо Хоруса раздулось от воздействия неведомых сил, его былая красота потерялась под растянутой кожей. В бодрствовании Луперкаль все еще продолжал обладать той легендарной харизмой, что заставляла людей обожать его, но в текущем состоянии примарх выглядел унизительно – в нем не было видно того светоносного лидера из его же недавнего прошлого. Один вид Хоруса в таком состоянии вызывал у Аббадона гнев, пятная его любовь к отцу жалостью.

– Если бы Хорус не запретил причинять тебе вред, ты бы уже был мертв, – продолжил Иезекииль. – Пока что я следую его приказу, жрец, но будь осторожен с той отравой, что вливаешь в уши моего повелителя. Ничто не помешает мне забрать твою голову, если я сочту твои подстрекательства требующими моего внимания.

– Истина никого не отравляет, – спокойно и отрешенно проронил Лайак.

Он выглядел настолько обычным, насколько вообще мог выглядеть: когда жрец погружался в свое колдовство, его окутывал морозный иней, источающий странные запахи, а вокс-решетка истекала кровью. В настоящий момент Зарду был лишен ауры темного колдовства, но разложение все же оставило на нем свои следы: хотя лезвия и шесть глазных линз, расположенных по щекам на лицевой панели его шлема, могли выглядеть лишь причудливыми изысками тщеславия, Аббадон догадывался, что это было отнюдь не так. Ему было интересно, что он увидит, когда наконец-то сразит Лайака и сорвет деформированный шлем с его головы…

– Истина Пантеона субъективна, – прорычал Аббадон. – Хорус восстал, чтобы освободить нас от одного тирана, а не подчинить четырем. Мы его оружие, и он не будет обязан победой вашим хозяевам. Твоя уверенность, жрец – корень твоей слабости.

– Магистр Войны отнюдь не раб, – возразил Лайак снисходительным тоном. – Он чемпион Четырех, и его направляет сила Восьмеричного Пути.

– Я не доверяю тебе, Апостол. Я не доверяю ни твоим словам, ни твоей вере, ни твоим устремлениям, – Аббадон бросил косой взгляд на Несущего Слово поверх горжета своей терминаторской брони. – Знай, что и Магистр Войны не доверяет тебе, каким бы покровительством ты не пользовался в данный момент. Ты – лишь полезная вещь, но когда вещи больше нельзя использовать, их выбрасывают…

– Ты понятия не имеешь, Первый Капитан, о чем думает, или же что чувствует твой отец, – раздражающе спокойно ответил Лайак. – И ты никогда этого не узнаешь, пока не примешь Их силу, как и Он, и не откроешь себя Пантеону.

Рыча, Аббадон двинулся дальше по проходу. Его шаги издавали громкий звон металла о камень. Лайак же упрямо последовал за ним.

С ними шли и еще четверо – немые Рабы Клинка Лайака, и два терминатора-Юстаэринца Аббадона, под весом которых от каждого шага дрожала палуба. Поступь Лайака была резкой из-за того, что он пытался догнать Первого Капитана – куда бы тот не пошел, Апостол не хотел оставлять его без присмотра. Хорус более чем терпимо относился к своему паразитическому настоящему, и с вниманием прислушивался к тому, что говорил Лайак: ранее религия, проповедуемая Лоргаром, натолкнулась на сопротивление со стороны Магистра Войны, но после попытки переворота Аврелиана и последующего его изгнания принципы, что Хорус ранее считал отвратительными, стали казаться ему приемлемыми из лживых уст Лайака.

Это сильно раздражало Аббадона. Ему не нравились увиденные им тусклые потоки красной, синей, розовой и зеленой энергий, окутавшие его генетического отца в бессознательном состоянии; ему не нравилось вообще все, что он видел. Хорус менялся. Он пал внезапно, истекая кровью из раны, нанесенной псом Руссом, и когда Малогарст Кривой вновь вернул Магистра Войны его сыновьям, Аббадону показалось, что отец вернулся иным.

Больше колдовства. Больше обмана. Больше слабостей.

Воины остановились перед Луперкалем. Инфернальный свет обволакивал лицо Магистра Войны: в бессознательном состоянии он выглядел мерзким, его лицо скривилось под воздействием сил варпа, былая красота же извратилась, а черты лица стали острыми и грубыми, словно у наркомана или же пьяницы. Его глаза дергались под опухшими веками, а некогда полные губы ссохлись в бескровные линии, пока слюна стекала с заостренных зубов.

Хорус был извращен касанием варпа – раздувшаяся и опухшая тень былого величия, возведенная на престол. Он казался огромным, будто все ужасное и нечеловеческое вышло наружу; примарх полностью отдалился от того человеческого облика, в котором он когда-то блистал величием.

Аббадону вспомнил прошлое: Хорус был близок к смерти на Давине, раненый анафемом. Вернувшись к своим сыновьям с новыми силами, он заявил, что Император должен пасть. В момент, когда генетический отец едва не погиб, Аббадон ощущал боль и страдание всей своей жизни. Но сейчас…

После каждого падения Луперкаль возвращался вновь, но каждым разом его истинного начала становилось меньше. Хорус до сих пор верил, что он сам является хозяином своей судьбы, но для Аббадона давно стало ясно, что примарх заблуждается. Ответственность за вступление в ложи, потакание Эребу – все это тяготило Иезекииля, и само осознание этих фактов жалило его душу.

– О, Аббадон, твоя любовь к отцу поколебалась? – издавая звуки, похожие на шипение, тихо смеялся Лайак. – Ты видишь его уязвимым и чувствуешь, как твое почтение перерастает в отвращение? Магистр Войны не слаб, уверяю тебя.

Первый Капитан угрожающе резко повернулся лицом к Апостолу:.

– Если ты еще раз столь непочтительно отзовешься о Магистре Войны, я убью тебя прямо здесь.

Завывая сервоприводами, терминаторы Аббадона моментально изготовились к открытию огня, и болты дослались в затворные каморы. В ответ им жар, исходящий от Рабов Клинка, возрос, когда воины начали преображаться для схватки.

Лайак же лишь вновь засмеялся.

– Ты говоришь слова верности, но твоя реакция выдает тебя. Я – голос твоих самых сокровенных мыслей, не так ли, Иезекииль?.. Луперкаль – сосуд Хаоса. Самый могучий, самый возвышенный… – Лайак встал на колени, и склонил голову. – Он чемпион самого Пантеона, но ты смеешь думать, что он немощен?..

– Он величайшее создание во всей Галактике! – взревел Аббадон. – А не пророк твоих так называемых богов!

Капитан с гордостью посмотрел на Магистра Войны, игнорируя сомнения, таящиеся в его разуме. Он хотел действовать здесь и сейчас, желая уничтожить жреца и смыть пятно позора, что легло на Шестнадцатый Легион.

Момент настал.

– Неужели?.. – все шесть линз маски Лайака вызывающе вспыхнули.

Пальцы Аббадона дернулись к массивному комбиболтеру на бедре, и его воины напряглись. Как и их командир, Юстаэринцы с радостью увидели бы смерть Лайака: они хотели, чтобы Безмолвные и все прочие Несущие Слово покинули их отца.

Жар, исходящий от Рабов Клинка, продолжал расти. Их броня треснула, разрываясь в клочья от набухших под ней тел, и кипящая плоть вырывалась наружу через отверстия в керамите.

Оскверненные мечи выпрыгнули из ножен в ожидающие их руки, что удлинились, превратив плоть из огромной опухоли, сотканной дымом и тьмой, в тяжелые неестественные клинки из кости. Пепел от жара доспехов, мерцая, скрывал их, а тлеющие угли, исходящие из тел Рабов, шипели под ногами. Обнажив свое оружие, воины пригнулись и приняли боевые стойки далекие от тех, которым их обучали, как легионеров.

Одним жестом Аббадон мог приговорить всех их. Он сжал кулаки и посмотрел в сторону своих людей. Лишь один жест…

– Ты убьешь меня за то, что я высказываю уважение Магистру Войны? – спросил Лайак. – Я спасал тебе жизнь, Первый Капитан. Это дорого обойдется.

– И я также спасал твою, насколько я помню. Я тебе ничего не должен, жрец.

Лайак поднял руку и дернул пальцами. Рабы Клинка были наготове: адский свет, горящий в линзах их шлемов, потускнел, а мечи уменьшились до размеров обычных гладиусов и вошли в ножны.

Аббадон пренебрежительно хмыкнул.

– Твоя смерть стала бы неоправданным расточительством.

Он оглянулся на своего отца. Свет от энергий, бегающих вокруг головы Хоруса, играл бликами на броне его воинов.

– Когда он проснется?

– Он не спит, – ответил Лайак. – Взаимная связь Хоруса с варпом растет с каждым часом. Его силы увеличиваются. Магистр Войны остался в прошлом.

Апостол сжал свой загадочный посох перед собой и склонил голову:

– Молитесь со мной, – произнес он. – Ибо ваш отец отправился искать Императора…

Терра, прошлое

Позволив себе лишь на миг бросить взгляд на приближающуюся сферу Терры, Хорус держал глаза закрытыми в течение всего спуска. Он хотел, чтобы его первый взгляд на мир был взглядом на внутреннее убранство отцовского Дворца, ибо именно там была сосредоточена вся его власть над человечеством.

– Я смотрю в будущее. Серая же пыль сегодняшней Терры – это прошлое.

То был единственный ответ его спутникам, вопрошающим, почему он закрыл глаза.

Товарищи улыбнулись его словам. Хорус умел общаться с людьми, говоря глубокомысленно, но с юмором, не преуменьшая значимость своих слов, но преумножая ее. Когда Луперкаль шутил, он высмеивал себя, когда же он дразнил своих друзей, то делал это гораздо мягче, нежели, когда он смеялся над собой. Хорус не подавлял своим авторитетом – находиться в его компании означало чувствовать себя товарищем Луперкаля вне зависимости от того, кем ты являлся.