Гарун Аминов – Нахалята и Кристаллы кошмаров (страница 8)

Власим уже спускался с телеги, держа наготове тяжёлый топор. Борен слушал землю, его каменное лицо было напряжённо. Шепот доставал планшет, наверное, чтобы проанализировать анатомию чудовища.

А я взял свой старый, железный лом. Он был тяжёлым, не таким изящным, как костяной, но родной до каждой царапины.

Дикобраз снова ринулся на Шарха. Тот отскочил, но зверь развернулся, подставив мне свой бок – не самый защищённый, но всё же покрытый частоколом игл.

Я не думал. Мышцы сами вспомнили движение – короткий замах с плеча, бросок всем телом. Лом полетел как копье и вонзился точно в узкую полоску мягкой кожи между иглами, чуть ниже лопатки.

Раздался глухой, влажный звук. Дикобраз взвыл – не писк, а рёв раненого быка – и рухнул на бок. Ноги дёргались, из раны хлестала тёмная кровь. Через несколько секунд всё было кончено.

Шарх стоял, тяжело дыша, смотря то на зверя, то на меня. Его лицо выражало смесь восхищения и досады.

– Ну… – выдохнул он наконец. – Метнул неплохо. Для огра.

Я подошёл, вытащил лом, вытер лезвие о траву. Власим уже тащил инструменты для разделки.

– Учись, – сказал я Шарху просто. – Иногда нужно и немного подумать, прежде чем кидаться в драку.

Он хмыкнул, но кивнул. А потом, конечно, тут же принялся хвастаться, как это он «отвлёк монстра, чтобы Гром мог прицелиться».

Мясо дикобраза оказалось жёстким, но сытным и вкусным. Иглы мы собрали – Варга, наверное, дала бы за них пару «Искр». А ещё я запомнил бросок – чёткий, без суеты, как в школьные дни. Как будто что-то щёлкнуло на место. И подумал, что если немного утяжелить один конец лома, то он будет лететь стабильнее и его можно будет использовать для метания как копье. Надо сделать в памяти зарубку.

Мы шли дальше. Горный массив на горизонте становился всё ближе, зубчатые вершины уже не казались просто сизой дымкой. Скоро предстоит оставить Власима с краулерами и идти пешком – налегке, в самое пекло.

Но пока что мы ехали этой спокойной, сырой, полной жизни дорогой. И даже Шарх, сидя на своём краулере, на время притих, разглядывая иглу дикобраза, которую крутил в руках. Ненадолго, конечно. Уже через полчаса он снова начал рассказывать Власиму о том, как однажды победил трёх таких дикобразов сразу. Голыми руками.

Власим слушал, молча кивал и улыбался в бороду, посверкивая на солнце своей зеркальной головой. А я смотрел на дорогу, уходящую налево, и думал, что, кажется, новая команда понемногу складывается. И что какие бы испытания ни ждали нас на плотине – с этим мы справимся.

Брошенные иглы

Название у этих гор – Брошенные Иглы. Честно говоря, я не понимаю, что тут такого «брошенного». Стоят себе, как стояли тысячи лет, и вряд ли собираются куда-то перебрасываться. Но текины, которые их так обозвали, видимо, считали себя большими поэтами.

Мы к ним приближались не спеша. Земля под ногами становилась всё суше, пыльнее. Камни вылезали из почвы, будто кости древнего чудовища. А сами горы… они как будто издевались над нами. Казалось, вот мы прошли переход, встали на привал, поспали – и бац, горы за время сна ещё подросли. Выше, угрюмее, с каменными рожами, которые смотрели на нас сверху без малейшего интереса.

Пришлось свернуть с намеченной тропы и углубиться в лес. Причина была проста – Шарх начал засекать вдалеке патрули текинов. Маленькие, быстрые точки в небе, скользящие вдоль горных хребтов. Наш друг Шарх, конечно, сразу навострил уши и начал размахивать руками:

«Смотрите! Опять! Они, как коршуны, кружат! Наверное, высматривают, кого бы сожрать! Или налоги собрать!»

Ну, насчет налогов он, пожалуй, прав. Текины с их баржами и телекинезом считали эти склоны своими задним двором. А мы были незваными гостями, которые тащат на себе целый арсенал и пахнут явно не духами.

Так что путь замедлился. Пришлось петлять между деревьями, выбирать дорогу так, чтобы не высовываться. Лес здесь был не такой буйный, как в джунглях, но вполне себе густой. С одной стороны – укрытие. С другой – каждую минуту ждешь, что из-за очередного ствола выглянет не патруль, а что-нибудь местное, зубастое. Но, к счастью, обошлось без приключений. Только Шарх один раз напугал сам себя, приняв старую, облезлую сову за текинского лазутчика. Было весело.

Наконец мы вышли к реке. Широкая, не очень быстрая, но холодная, как взгляд Кадмона, когда он чем-то недоволен. Это был последний рубеж. За ней – уже подножие Брошенных Игл, и нам предстояло оставить там Власима с краулерами и всей нашей поклажей. Прощание с цивилизацией, так сказать.

Делать нечего – строить плот. Не сказать, чтобы мы были великими плотогонами. Наш плот больше походил на связку дров, которая молилась, чтобы не развалиться посередине реки. Но, чудом, держался.

Переправлялись с умом. Первым, конечно, поплыл Шарх – легкий, верткий, с телекинезом про запас. Доплыл, закрепил трос. Потом мы загрузили нашу телегу на плот, сверху посадили Шепота. Как только мы загрузили эту шаткую конструкцию, она так жалобно заскрипела, что даже краулеры на берегу сочувственно замычали. Мы с Бореном страховали плот в воде, держась за трос. Борену вода была по грудь, а мне кое где приходилось подпрыгивать на цыпочках, чтобы не хлебнуть носом водицы. Власим связал краулеров друг с другом и переправлялся вместе с ними, кряхтя и приговаривая что-то успокаивающее.

А потом началась вторая часть квеста – найти укромное местечко для Власима и нашей скотины. Нужно было что-то вроде пещеры, или глубокого оврага, или хотя бы густой рощи, чтобы с воздуха не разглядели. Искали часов восемь. Шарх носился по окрестностям, выискивая «идеальную берлогу», и в итоге привел нас к расщелине в скале. В общем, нашли что-то среднее – не пещеру, но хорошее укрытие под нависающей скалой, с родником неподалёку. Сойдет.

Попрощались с Власимом быстро, по-мужски. Никаких слез. «Сиди тут, брат, не шуми. Жди три месяца. Если не вернемся… ну, сам понимаешь». Он кивнул, его доброе, честное лицо было серьезным. Краулеры жались к нему, как огромные, глупые псы. Немного грустно стало, честно говоря.

Целых двенадцать Прави мы потратили, чтобы обогнуть эту каменную колючку с юга. Не вверх карабкались, а именно огибали – шли по склонам, будто гигантский жук ползёт по ребру дохлого дракона.

Солнце – наш верный и надоедливый спутник – висело теперь не сбоку, а слева и спереди, под противным углом. Не прямо в глаз, но постоянно цепляло краем зрения, слепило, когда нужно было смотреть под ноги. Жарило оно, надо сказать, со знанием дела. За эти дни мы загорели… ну, как загорают в Терминаторе. Не равномерно, а словно нас поджаривали на вертеле, поворачивая недостаточно часто. Левая сторона – щека, плечо, ухо – стала цвета старой, потёртой меди. Правая – просто смуглой. Я чувствовал себя ходячим экспериментом по неравномерной термообработке.

– Гляньте на меня, – как-то утром объявил я команде, поворачиваясь к ним сначала одним боком, потом другим. – Половина опытного сталкера, половина – недожаренный новичок. Спрашивается, по какой цене меня теперь на рынке рабов оценивать? Со скидкой в пятьдесят процентов?

Шепот, не отрываясь от планшета, пробормотал что-то про «меланин» и «адаптация к ультрафиолету». Шарх, ловко балансируя на узком выступе, лишь фыркнул. Смуглая кожа с бирюзовыми хладскими узорами на его руках и шее казалась присыпанной пылью.

– Да тебе просто повезло, что уши не отвалились. А у меня, чувствую, узоры уже выцветают от этого света. Хорошо ещё, Улька не видит.

Мы шли по южным склонам, и это был правильный, но утомительный выбор. То полого, удобно, то вдруг обрыв, и приходилось петлять, спускаться в седловину, снова подниматься. Джунгли, упрямые, как мы сами, лезли за нами следом. Деревья становились ниже, корявей, зато лианы – толще и наглее. Иногда они свисали с уступов такими прочными канатами, что можно было не обходить глубокий распадок, а перемахнуть на ту сторону, как это делали местные обезьяны.

Ах да, обезьяны. Маленькие, шустрые, с умными карими глазками и полным отсутствием уважения к пришельцам. Сначала они просто наблюдали за нами с безопасного расстояния, перешёптываясь. Потом, видимо, сочли, что Шарх со своими прыжками, криками и попытками телекинезом стащить у них спелый фрукт – это самая смешная вещь, которую они видели за всю свою обезьянью жизнь.

Шарх, решив установить дипломатические отношения (или просто дразнясь), начал им корчить рожи, показывать язык и изображать что-то очень обидное на их языке. Дипломатия провалилась. Мгновенно и с треском. Вернее, с тихим, но очень точным «плюхом».

Первая же метко брошенная… э-э-э… «дипломатическая нота» угодила Шарху прямо в макушку. Он замер от изумления, а бирюзовые узоры на его шее вспыхнули ярко-мерцающим светом – верный признак крайнего возмущения. Потому что для броска первый ряд обезьян повернулся к нему задом и задрал хвосты. А дальше был шквал. Обезьяны, визжа от восторга, устроили настоящий артобстрел. Они не просто срали – они стреляли навесом, с рикошетами, залпами. Укрыться было негде. Через минуту наш отважный разведчик представлял собой жалкое, пятнистое и дурно пахнущее зрелище.

– Я… я их… – бубнил он, соскребая с себя последствия обезьяньей дипломатии. Едва видные узоры на его коже пульсировали гневными пятнами. – Я приду сюда с огнемётом! Я их деревню… я их бананы…