Гарун Аминов – Нахалята и Кристаллы кошмаров (страница 10)

– Видали полёт? Это я так всегда! Чистое искусство! Надо будет Ульке рассказать…

Я посмотрел на оставшуюся позади ревущую реку, на нашу уродливую, но гениальную катапульту на том берегу, и на свою команду. Горы Брошенных Игл остались позади. Впереди лежала дорога к пустыне Денницы через джунгли. И я почему-то был почти уверен, что наши приключения только начинаются.

Вдоль реки

Переправа позади, но расслабляться было рано. Мы стояли на берегу, отряхиваясь от брызг и пытаясь привести в порядок нервы. Шарх, сияя, как новогодняя игрушка, уже вовсю размахивал руками, описывая свой «эпический полёт». Борен молча собирал трос, его каменные пальцы ловко сматывали тяжёлые витки. Шепот сидел на рюкзаке, бледный, с закрытыми глазами – перегрузка после концентрации давала о себе знать.

– Ну что, артисты, – сказал я, оглядывая команду. – Отдыхать будем в пустыне. А пока – вперёд, вдоль реки. Пока вода есть, нужно использовать её.

Дорога, если её можно было так назвать, шла по самому краю берега. Тропинки не было – только густые заросли, корни деревьев, выступающие из земли, и вечная, липкая влага в воздухе. Мы шли гуськом, продираясь сквозь папоротники, высотой в два роста Борена. С горечью ощущали отсутствие краулеров – только наши ноги, рюкзаки и оружие.

Жара нарастала с каждым часом. Солнце, уже не такое косое, как в горах, било почти в макушку. Влажность превращала воздух в густой, горячий суп. Одежда мгновенно прилипала к телу. Даже Шарх притих, экономя силы.

Первый привал на сон прошел без приключений, если не считать того, что Шепот почти не спал – его мучила мигрень, и он тихо стонал в своём спальнике. Я дежурил первую смену, прислушиваясь к звукам джунглей. Они были другими, не такими, как в лесах у Скорлупы. Более глубокими, более… голодными.

Врата Яви преподнесли нам неприятный сюрприз. Мы вышли на небольшую поляну у самой воды и увидели, что река здесь раздваивается, образуя стремительный приток, который с рёвом нырял в узкое ущелье. Обойти – значит углубиться в чащу, где можно запросто заблудиться. Перейти вброд – слишком рискованно, течение было быстрым, а дно – скользким от водорослей.

– Плот, – буркнул Борен, ощупывая берег ногой. – Или верёвка.

– Плот строить полдня, – возразил Шепот, всё ещё бледный, но уже с планшетом в руках. – А течение может разбить его о скалы. Лучше верёвка. Закрепим на том дереве, перейдём по одному.

Так и сделали. Шарх, используя свою левитацию, перелетел на тот берег и закрепил трос. Потом мы переправили рюкзаки, следом Шёпота. Их отправили по воздуху используя наши карабины каталки. Борен перешел речку вброд, держась одной рукой за натянутый трос – его ступни, казалось, чувствовали каждый камень на дне. Я переходил последним, и в самый неподходящий момент верёвка, перетёртая об острый край скалы, лопнула. Меня тут же подхватило течение и понесло в сторону ущелья. Хорошо, что Шарх не растерялся – он метнул свёрнутую в кольцо верёвку, я ухватился, и меня вытащили на берег, откашлявшегося и злого на собственную неудачу.

– Вот так всегда, – проворчал я, отжимая мокрую куртку. – Чуть не стал рыбьим завтраком.

– Зато искупался, – хмыкнул Шарх. – Жарко же.

Дальше стало ещё сложнее. Река петляла, то расширяясь в тихие, болотистые заводи, то сужаясь до бурных потоков. Иногда приходилось уходить от воды на сотни метров вглубь леса, чтобы обойти непроходимые завалы из упавших деревьев и лиан. Воздух здесь был ещё гуще, ещё насыщенней запахами гниения и цветения. И тишиной – настораживающей, звенящей.

На третьи Прави мы наткнулись на того, кого я с тех пор в мыслях называю «Бронированным Миксером». Сначала услышали – не рык, а противный, булькающе-хлюпающий звук, будто кто-то огромный и неопрятный ест жидкую кашу. Потом – запах. Резкий, химический, с оттенком горелого рога и… кислоты? Знакомый запах свежей крови в нём почти терялся.

Мы замерли и осторожно продвинулись вперёд.

На небольшой прогалине лежала туша. Гигантский буйвол, вернее, то, во что мутация превратила буйвола. Рога шириной в размах рук Борена, бронированные пластины на боках, ноги толщиной со ствол молодого дерева. И он был мёртв. Левая сторона морды была сплющена будто ударом и как бы расплавлена. А над тушей, погрузив морду в рану, возилось другое существо.

Тело – как у перекормленного, приземистого броненосца, закованного в броню из сросшихся костяных плит. Но главное было спереди. Из его раскрытой пасти, усеянной тупыми дробильными зубами, высовывался… язык. Нет, не язык. Инструмент.

Длинный, мускулистый жгут, сплошь покрытый хитиновыми, зазубренными, как пила, шипами. И этот жгут двигался с жуткой скоростью – не просто лизал, а сверлил и взбивал плоть, превращая её в однородную, кроваво-розовую жижу. Звук был тот ещё: мокрый визг, скрежет и чавканье.

Но и это ещё не всё. Время от времени это существо приподнимало верхнюю губу и свернув ее трубочкой, брызгало в тушу струей густой, полупрозрачной жидкости. Где этот секрет попадал, мясо и даже кость начинали… шипеть и расползаться, как воск от огня, превращаясь в удобную для «взбивания» кашицу. Над местом трапезы витал едкий кислотный туман.

– Смотри, – прошептал Шарх, – у него свой соус для барбекю. Удобно.

Хищник методично опускал свой язык-блендер в получившуюся массу, а потом втягивал её обратно с громким, удовлетворённым хлюпом. Ел он, безусловно, эффективно. И с аппетитом.

Шепот аж подпрыгнул от научного восторга и ужаса:

– Комплексная система питания! Механическое измельчение плюс внекишечное переваривание с помощью расщепляющего секрета! Это же… это же ходячий химический комбинат!

«Химический комбинат» услышал шёпот. Он с тяжёлым скрежетом пластин повернул к нам свою невыразительную башку с крошечными глазками-бусинками. Его язык, весь в кровавой пене и каплях кислоты, на мгновение замер, направленный в нашу сторону. Из пасти на песок капнула прозрачная капля – она тут же зашипела.

Он не зарычал. Он просто оценивающе «посмотрел» на нас, как повар на потенциальные ингредиенты. Стало ясно – убежать от этой твари, может, и можно, но вот если он плюнет своей «заправкой», мало не покажется.

– Знаешь, Шарх, – тихо сказал я, – спорить с ним о силе, мне кажется, очень глупо. Он просто тебя заправит, взобьет и выпьет. Как коктейль. Без спора.

– Назовём его «Кислотным Блендером», – буркнул Шарх, уже пятясь. – И соглашусь – я с ним бодаться кто сильнее не буду. Идём?

Мы стали отползать, стараясь не спугнуть гурмана. «Кислотный Блендер» поводил за нами своим страшным языком, словно пробуя воздух на вкус, но в итоге снова погрузился в процесс приготовления своего обеда. Хлюпанье и шипение возобновились.

Только отойдя на приличное расстояние, мы выдохнули.

– Главный вывод, – подвёл я итог, глядя на команду, – если услышите бульканье и почувствуете запах плавящегося рога – сразу на дерево. Лучше выслушать нотацию Шепота о биологии, чем стать жидкой закуской.

С этого момента мы стали осторожнее вдвойне. Если по лесу бродит ходячая мясорубка с собственной химической лабораторией, то хочется быть тише воды, ниже травы. И желательно – с наветренной стороны.

Привалы устраивали только на деревьях, на больших, крепких ветвях, используя верёвки и гамаки, которые взяли с собой. Спали по очереди, всегда кто-то дежурил. Джунгли никогда не отдыхали – постоянно слышались странные крики, шелест, всплески в реке. Однажды, во время моего дежурства, с нижних ветвей нашего дерева на меня упало что-то тёплое и цепкое. Я едва успел выхватить нож и швырнуть тварь прочь – это была летучая мышь размером с собаку, с острыми когтями и маленькими, но злыми глазками. После этого мы стали спать под сетками.

Шли мы медленно. Каждый переход приносил новые препятствия – то топь, в которую Шепот чуть не провалился по пояс, то заросли колючего кустарника, резавшего кожу и одежду, то стаи агрессивных насекомых, от которых спасались только дымом от костра (который разводили с большой осторожностью и только в безветренную погоду).

Наше настороженное спокойствие длилось недолго. Уже на пятые сутки джунгли сменили декорации. Сначала просто стало тише. Пропали птичьи трели, замолчали насекомые. Потом воздух наполнился запахом старой пыли, сухой плесени и чего-то едкого, химического. А затем мы увидели паутину.

Не те скромные кружева между веток, а настоящее белое полотно. Она висела повсюду: между стволами толстыми, липкими полотнищами, с веток свисали фестоны, а под ногами хрустел слой старой, обвалившейся сети, похожий на грязный ватин. Мы шли, как сквозь гигантскую, заброшенную ткацкую фабрику.

И скоро увидели и «готовую продукцию». Повсюду, словно жуткие новогодние игрушки, висели завёрнутые коконы. Разные. Маленькие – с птицами и грызунами. Побольше – с обезьянами, их мордочки навеки застыли в немом ужасе за слоем шёлка. А некоторые были просто огромными – с очертаниями кабанов, а один, пугающе крупный, и вовсе напоминал медведя. От многих остались лишь обтянутые высохшей кожей скелеты, болтающиеся в своих шёлковых саванах. Попадались и другие пауки – поменьше, тоже опутанные и высосанные досуха. Видимо, и здесь царил жёсткий пищевой конкурс.

– Эффективный биоценоз, – пробормотал Шепот, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать запах. – Абсолютный апекс-хищник, очищающий территорию от любой биомассы. Включая конкурентов.