Гарун Аминов – Нахалята и Кристаллы кошмаров (страница 5)

Он некоторое время смотрел то на лом, то на дыру в стене. Его лицо, обычно налитое либо злостью, либо презрением к миру, было задумчивым, почти отрешенным. В конце концов, он развернул лом вертикально и протянул его мне обратно.

– Вещь, – выдавил он наконец, и голос его звучал глухо, будто из-под земли. – Береги её. Такое… не каждый день дарят. И не каждому.

Он сделал шаг назад, освобождая путь, но не уходил. Стоял и смотрел на меня, и в его взгляде было что-то сложное, что я не мог сразу расшифровать.

– На плотине… – начал он и запнулся, словно слова не шли с языка. – Там не только стены давят. И не только тишина. Там… память титанов лежит. А их память, парень… она не мертвая. Она живая. И она злая. Вы там, в своей Норе, с ледяным сном имели дело. Это одно. Он холодный, он давит, но он… простой. А то, что под плотиной… – Он снова ткнул пальцем себе в висок. – Это не сон. Это кошмар. Кошмар, который титаны в бетон залили и забыли. И он там бродит. Он будет лезть. Искать щель. Слабину. – Его взгляд стал пронзительным. – Вот здесь слабина. – Палец снова у виска. – Твой Шепот… он умный. Голова у него светлая. Но для такой дряни его светлая голова – как фонарь в кромешной тьме. Будь за ним глаз да глаз. Не дай ему утянуть вас всех в свою яму.

Это не была угроза. Это было… предостережение. Суровое, неотесанное, но, черт побери, почти что отеческое. От Грохота. Мир явно сходил с ума.

Я кивнул, пряча изумление где-то глубоко внутри.

– Учтем, дядька.

Грохот лишь хмыкнул – звук, похожий на перекатывание булыжника. Он развернулся, взял свою дубину и, волоча ее за собой, не оглядываясь, зашагал в противоположный конец туннеля, где его поглотила привычная темнота.

Я перевел дух и посмотрел на Борена. Слепой великан «смотрел» в ту же темноту, его каменное лицо было непроницаемо, но я знал – он всё слышал и всё почувствовал. В сыром воздухе висели не сказанные вслух слова. Стычка, которой я в глубине души, наверное, ожидал, обернулась чем-то совершенно иным. Признанием? Перемирием? Или просто новой, более сложной формой нашего старого противостояния, где граница между уважением и враждой стала зыбкой, как дым.

«Инструмент», – пронеслось у меня в голове, всплыли слова Хранителя гребнов. «Глаз да глаз», – только что сказал Грохот.

Я вздохнул, взвалил тюк покрепче на плечо. Знакомая, почти уютная тяжесть снаряжения легла на спину. Но куда более ощутимой была другая тяжесть – ожиданий, непрошеных советов, неразгаданных тайн и этого странного, нового взгляда, которым на меня теперь смотрели в Скорлупе. Путь на плотину, оказывается, начинался не за тяжелыми створками главных ворот. Он начинался прямо здесь, в этом сыром, пропахшем грибами и маслом туннеле, с тихого хруста кости о камень и с обжигающего взгляда старого сталкера, в котором вдруг проступило что-то помимо привычной, простой злобы.

Мы двинулись к нашей комнате. Завтра – ранний подъем, последние проверки и снова в путь. А в ушах все еще стоял хруст камня.

Перед сном Шепот похвастался, на что он потратил такую огромную сумму. Это были гоглы с наборными стеклами, изготовленными из очень прозрачных кристаллов и очень качественно отполированными.

– Что это? – Спросил я, не веря, что он отвалил такую сумму за какие-то очки.

– Это увеличитель, – в голосе Шепота слышались дрожащие нотки возбуждения, что для него совсем не свойственно. – Мастер Гном три года полировал линзы. Увеличение в максимуме до 10 000. Если я добуду еще пять «Искр», то он отдаст последнюю линзу и увеличение будет 50 000.

Я посмотрел на Шепота, который с благоговением поглаживал свою новую игрушку. Хотел сказать, что на эту сумму он мог жить и столоваться в любом поселке терминатора в течении пары лет, но глядя на его возбужденные глаза не стал. В конце концов, Шепот очень важный член нашей команды и у него должно быть что-то, что доставляет ему радость.

Проснулись по звону кристалла, как всегда. Завтрак в общей столовой был шумным – все знали, что мы сегодня уходим. Каша казалась гуще обычного, и в чай даже положили по ложке настоящего мёда, не грибного суррогата. Видимо, поварам тоже что-то про вулкан Ночницы рассказали.

Когда вышли к главным воротам Скорлупы – обалдели. Там собралась, кажется, половина деревни. И вторая половина смотрела из окон и с балконов-уступов. Детишки всех мастей толпились впереди, галдели, показывали на нас пальцами. Слышал, как один карапуз с рожками тащил мамку за рукав и орал: «Смотри, это они! Те самые, которые!».

Чувствовали мы себя, честно говоря, неловко. Как экспонаты на показе. Шарх, конечно, сразу надулся, принял героическую позу и начал кивать, как королевич, особенно в сторону Ульки и Лианы. Те стояли чуть в стороне. Улька – маленькая, крепкая, в простом платье, но её бирюзовые узоры сегодня светились ровным, тихим светом. Она просто помахала Шарху рукой. Лиана, высоченная и худая, скрестила руки и крикнула: «Смотри там, Шарх, уши не потеряй где-нибудь!». Он фыркнул, но видно было, как ему это внимание приятно.

И тут у самых ворот, где обычно дежурит только стража, мы увидели Кадмона. Сам вышел. Стоит, опираясь на посох, и смотрит на нас своим разными глазами – одним холодным, стеклянным, другим усталым, человеческим. Рядом с ним топтался здоровенный парень, которого я раньше видел разве что на огородах или у кузни. Народ притих.

Он дождался, пока мы подойдем, и первым делом хмуро оглядел наше снаряжение.

– Нагрузились, как огры на соляной промысел, – процедил он. – Пешком под своей тяжестью через два перехода сдохнете.

– Мы готовы идти, отец, – начал было я.

– Знаю, что готовы. Глупость – она всегда готова, – отрезал он, но в его голосе не было прежней свирепости, а только усталое раздражение. – Дорога до точки входа в пустыню Денницы – два с лишним месяца пешего хода, если не разорвут вас по пути гнилые твари. Времени у меня на ваши похороны нет. Контракт с гребнами сорвется.

Он мотнул головой в сторону, за ворота. Мы выглянули.

За воротами, на утоптанной площадке, стояли три верховых краулера, грузовая тележка и еще два краулера в упряжке к ней. Уже загруженная. Краулеры – здоровенные, шестиногие твари, похожие на помесь ящерицы и таракана. Спины у них плоские, удобные для седока, амортизация отличная. Глаза сонные, постоянно жуют что-то.

– Три верховые облезлые клячи, телега и две запряжные, – буркнул Кадмон. – И Власим с вами. – Он толкнул локтем того здоровяка. Парень смущенно переступил с ноги на ногу. – Он полдороги, до скального массива Брошенных Игл, вас проводит и будет ждать. Ровно три месяца. Не появитесь – поедет назад и доложит, что вы где-то сгинули. Хоть знать буду.

Он помолчал, его взгляд скользнул по нашим лицам. В его обычном, вымороженном глазу я вдруг поймал не вспышку гнева, а что-то другое – тяжелую, невысказанную заботу. Но голос его по-прежнему скрипел, как ржавая дверь.

– В телеге, кроме вашего хлама, – сухари, мясо, зерно для скотины. И бочонок веселого кваса. Не для вашего пьяного веселья, а чтобы ноги не волочили как тряпичные. Вы теперь лицо Скорлупы, хоть и кривое. Позорить меня в пути не позволено. Понятно?

Ну что ж. Мы переглянулись. Шепот вздохнул с облегчением. Шарх прошептал: «Квас-то он все-таки дал. Значит, не всё так плохо».

Власим неуклюже кивнул нам. Парень и правда был здоровенный, от огна в нем был несколько рыжеватый спокойный взгляд и рыжая борода при лысой, зеркально сверкающей, голове, а огриная кровь давала рост и широченные плечи. Но при этом он как-то по-детски стеснительно улыбался, особенно когда Шарх радостно сверкнул зубами в его сторону – видимо, они были знакомы.

– Влас! Ты с нами? – прокричал Шарх.

– Я… да, – просто сказал Власим, и его низкий голос прозвучал очень добродушно.

– Выполните контракт – тогда и поговорим, – огрызнулся Кадмон, словно недовольный, что мы отвлеклись. – А сейчас – с глаз моих долой. И чтобы к концу сегодняшнего перехода у ручья Бычьего стояли лагерем, а не тут околачивались.

С этим он резко развернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно вглубь Скорлупы, его посох яростно стучал по камню.

Я вздохнул и кивнул Власиму.

– Рады тебе. Садись в телегу, вместе с Бореном, будем знакомиться в дороге.

Борен уже молча кивнул помощнику, показывая на упряжь – дескать, проверь тут. Шепот с интересом оглядывал нового члена экспедиции, явно составляя в голове тактико-антропологическую справку.

Я забрался на своего краулера.

– Вы слышали, – сказал я команде. – Чтобы без привалов до Бычьего ручья.

Мы тронулись, оставляя за спиной крики «Счастливой дороги!» и медленно закрывающиеся ворота. Телега заскрипела, краулеры заковыляли своей развалистой походкой. Власим ловко управлялся с вьючными, тихо что-то мурлыча им под нос.

Шарх пристроил своего краулера рядом с телегой и сразу начал рассказывать какую-то невероятную историю, от которой Власим тихо посмеивался своим грудным смешком.

Я усмехнулся, глядя на удаляющуюся Скорлупу. Старый ворчун. Но наш ворчун. И квас он нам всё-таки дал. И подмогу. И три месяца на выполнение дела. С этого и начнем

Дорога налево

Солнце висело там, где ему и положено – градусов на пятьдесят от горизонта, изредка проглядывая между вечными тучами Терминатора. В прошлый раз, когда мы тащились к Вороньей Скале, солнце было справа. Но сейчас оно светило мне в левый бок, слепило сбоку. Непривычно. Ко всему в этой поездке приходилось привыкать заново.