Гарун Аминов – Нахалята и Кристаллы кошмаров (страница 3)

– Карта, —услышал я его голос. Он был сухим и безэмоциональным, как перелистывание страниц. – Чтобы получить её, нужно опустить щит. Недолго.

Я посмотрел на Шепота. Тот кивнул, но был напряжён, как струна.

– Гром, это риск. Но без карты мы не найдём путь к сердцу плотины. Я постараюсь контролировать процесс.

Я вздохнул, мысленно собрал всё своё упрямство в железный кулак и кивнул. – Ладно. Давай.

Шепот закрыл глаза. Через мгновение я почувствовал, как тот невидимый щит, что защищал мои мысли, истончился и исчез. И сразу же в мою голову хлынуло… не смятение, а чёткая, холодная структура. Это не были образы или слова. Это было знание. Трёхмерная, идеально детализированная карта подземелий вокруг плотины врезалась прямо в память, как будто всегда там была. Я видел туннели, залы, разломы, уровень грунтовых вод. Видел, где камень сменяется древним титановским бетоном. И главное – видел глубокую и защищённую точку под плотиной. Бункер.

Когда всё закончилось, я аж пошатнулся. В голове было непривычно гулко и… накурено чужим присутствием.

– Ещё момент, – сказал я, обращаясь к Хранителю, по новой карте в голове. – Нам могут понадобиться огненные черви. Чтобы проходить через завалы или самые твёрдые породы. Где их можно найти?

В ответ в карте в моём сознании подсветилась область – далёкий, извилистый туннель, уходящий глубоко в сторону термальных источников. Рядом с ней возникло ощущение тепла и движения.

– Там, – прозвучало в голове. – Но будьте осторожны. Они дикие и голодные. Любят металл.

– Готово, – сказал Шепот, снова ставя блок. Он выглядел смертельно уставшим. – Что случилось с вашими экспедициями? Почему вы не смогли пройти сами?

Хранитель замер. Его «голос» стал ещё суше, будто пепел.

– Мы… слишком чувствительны. Там мощное воздействие на наши мысли и видение. Там… Пустота, которая выворачивает наши эмоции. Для нас это физическая боль и безумие. Для тех, кто не слышит, – лишь страх. Вы – подходящий инструмент.

Инструмент. Приятного мало, но хоть честно.

Я пробежался взглядом по карте и отметил ещё одну деталь – широкий, искусственно выровненный тоннель, по которому текла подземная река.

– А это что за река под землей? – спросил я.

– Вода для огнов, – последовал ответ. – Они платят кристаллами осмия. Мы проводим воду. Такой обмен.

Дело ясное. Все друг другу что-то должны. Мы собирались уходить, поблагодарив, когда Хранитель вдруг подошел ко мне своей покачивающейся походкой, потрогал мой локоть. Потом потянулся как мог на весь свой рост вверх и положил свою сухую ладонь мне на грудь, как будто слушая удары моего сердца. Что-то забормотал про себя, поцокал языком и вдруг «прошипел» ещё одну фразу. Она прозвучала будто случайная мысль, но намеренно брошенная:

– Хороший мальчик у нас получился… из огра, хлада и огна. Больше так не вышло.

Я замер, чувствуя, как кровь стынет. Что?! Я резко вскинул голову, но тот уже отошел от меня и опускался в привычную для гребнов позу на всех четырех конечностях.

– Погоди! Что это значит? Объясни!

Но Хранитель, не обращая на меня внимание, бесшумно скользнул вглубь своей кельи и буквально растворился в тёмной расщелине в стене.

Щель, наш проводник, дотронулся до моего плеча, указывая на выход. В его лице ничего нельзя было прочитать, но поза говорила ясно: разговор окончен.

Мы молча поплелись назад, к вертикальной трубе и к верёвкам, что вели наверх. В голове у меня горела чёткая, как чертёж, карта пути к плотине. И горела другая, обжигающая мысль, брошенная, как камень в темноту: «…из огра, хлада и огна…»

Всю дорогу наверх я молчал, переваривая это. Шепот смотрел на меня с безмолвным вопросом, но спрашивать не стал. Видимо, и ему было что обдумать.

Выбравшись на холодный, привычный ветер Терминатора, я глотнул воздуха.

– Ну что, мозг, – сказал я, глядя на тусклое небо. – Снаряжение выбьем по полной. А насчёт всего остального… похоже, наша поездка на плотину будет куда интереснее, чем кажется. Там не только компьютер ищется.

– Эмпирические данные, – кивнул Шепот, поправляя планшет, – начинают складываться в крайне интригующую гипотезу. И крайне тревожную.

Шарх, который всё это время мирно дремал у входа, проснулся от нашего голоса и потянулся.

– Обсудили? Драгоценностей много в точке назначения? Должен же я что-нибудь ценное девчатам принести.

Мы с Шепотом переглянулись.

– Да, Шарх, – вздохнул я. – Много. И, кажется, помимо драгоценностей, мы нашли себе ещё и целую кучу новых вопросов. Без ответов.

И опять в путь

Перед сном, как всегда, когда мы никуда завтра не уходим, к нам в общую набилась ребятня. Не спрашивая, конечно. Просто пришли – кто с подушкой под мышкой, кто с игрушкой-самоделкой из обрезков кожи и проволоки, а кто и просто так, с одними горящими глазами. Заполонили все лежанки, расселись на полу, заняли каждый свободный угол. Гомон стоял, как на переправе в половодье.

– Шарх! Расскажи про ледяную нору! – запищала одна девчонка, совсем мелкая, с рожками, как у козленка.

– Про духа ледяного! – подхватил мальчишка с кожей, отливающей, как у огна, медным отблеском.

– А правда, там призраки были? – добавил третий, закутанный в одеяло с головой.

Шарх, небрежно развалясь на своей лежанке, сделал вид, что сильно раздумывает. Его узоры на коже сыграли ленивой, медленной синевой, что означало либо скуку, либо притворство.

– Нууу… – протянул он театрально. – Не знаю даже. История страшная. Мозги замораживает. Вам, молодым, такое слушать – спать потом в мокрых постелях будете.

Это была чистой воды формальность. Все в Скорлупе знали – Шарх не может устоять перед аудиторией. Особенно перед такой благодарной. Он уже мысленно потирал руки, и глаза его начали весело поблескивать.

И буквально через вздох он вскочил, как пружина. Комната мгновенно превратилась в его личный балаган.

Он не рассказывал – он показывал. И делал это так, что у меня самого мурашки по спине пробежали, хоть я всё это и видел своими глазами.

Вот он – Оррик. Шарх съежился, зажал лапами уши, замотал головой и засеменил на месте, бормоча бессвязные слова, а на его морде играла такая паника, что некоторые девчонки аж подобрались. Вот он – ледяной шепот в голове. Шарх замер. Совсем. Его глаза стали пустыми, стеклянными, будто вымерзли изнутри, а по коже пробежала судорожная волна ледяного, сизого света. В комнате на секунду воцарилась мертвая тишина. А потом он был Бореном, который согнувшись и кряхтя держал свинцовую плиту, а рукой ломал залипший болт. Потом он был молнией, которая его же и поразила. Тут он показал свой еще розовый шрам, который в виде молнии вился от запястья к плечу и ото всюду послышались восторженные охи и ахи. Не мог он обойти в своем рассказе и Лорика, которого в начале изобразил как дрожащего трусишку, но в конце показал, как он щелкает на своих счетах и спасает реактор от взрыва.

Дети визжали от восторга и ужаса. Девчушки вскрикивали и хватали друг друга за руки, когда Шарх, изображая «паразитное пси-излучение», начинал носиться по комнате зигзагами, шипя и щелкая зубами. Мальчишки вскакивали и начинали показывать, как бы они отбивались от невидимых чудовищ, заражаясь его неистовой энергией. Когда он, эмоционально изображая первый поход к кубу, сказал голосом призрака «Пришли!» – один ребенок даже заплакал от испуга.

Но самый интересный момент наступил не от этих прыжков и криков. А от тишины.

Когда дошло до вулкана Ночницы, Шарх вдруг – враз – остановился. Словно кто-то тумблером щелкнул. Вся его клоунская суета испарилась. Он медленно опустился на пол, прямо среди детей, обхватил колени своими короткими лапами и уставился куда-то в пространство перед собой. И заговорил. И голос его был не резким и не громким, а тихим, почти шепотом, каким он не говорил никогда.

– А там… ребята, там небо… – Он замолчал, подбирая слова. – Оно не наше. Не такое, как здесь, в Терминаторе. Не затянуто вечными тучами. Оно… черное. Черное-пречерное, как сажа в самой глухой пещере. Пустое и бесконечно глубокое. И в этой черноте… звёзды. Они… они горят. Холодным, острым, колючим светом. Будто кто-то иголками из льда проткнул бархат. И Луна… – Он сделал паузу, и мы все затаили дыхание. – Она не просто бледное пятно у барьера. Она висит. Огромная. Во всю эту черноту. И видно на ней всё – все шрамы, все морщины, все кратеры. Как лицо самого древнего, самого мудрого деда на свете. И свет от неё… он не греет. Он просто льётся. Серебристо-синий поток. Как жидкий лёд. Им можно напиться, и от него замерзаешь изнутри.

Он замолчал, словно заново переживая это. Его узоры замерли, переливаясь теперь не буйными красками, а мягким, приглушенным, почти невесомым светом – слабым отражением того немыслимого зрелища.

– И вулкан… – продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде благоговения. – Он не просто гора, из которой огонь плюется. Он… живой. Он дышит. Из жерла поднимается не дым, а сам свет. Розовый, оранжевый, золотой. Как расплавленное стекло, но теплое. И этот свет падает на льды вокруг, на всю эту ледяную пустыню… и лёд загорается. Светится изнутри. Фиолетовым, синим, изумрудным… Будто под толщей льда заперты целые другие миры, целые галактики, и они проступают сквозь лёд этим тихим, волшебным сиянием. А по склонам вулкана жизнь. Все животные и насекомые светятся и переливаются. Там растут грибы как деревья. Огромные олени и охотящиеся на них северные волки. И хлады… Они добрые и умные…