Ганс Андерсен – Неизвестный Андерсен: сказки и истории (страница 15)
Шли годы; у Антона умер отец, в родительском доме поселились чужие люди; правда, Антону привелось повидать его еще раз; богатый хозяин отправил его по торговым делам, и он оказался проездом в своем родном городе Эйзенахе. Старый Вартбург все так же стоял на скалах, а рядом – каменные «Монах и монахиня»; могучие дубы служили всему обрамлением, как и в дни его детства. В долине голо серела Венерина гора. Его так и подмывало сказать: «Фрау Холле! Фрау Холле! Открой гору! Тогда я хоть останусь на родимой земле!»
Это была греховная мысль, и он осенил себя крестным знамением; тут в кустах запела птичка, и ему пришла на память старинная песенка:
Сколько же всего ему вспомнилось при виде родного города, который он озирал сквозь слезы. Отчий дом стоял, как и прежде, а вот сад перенесли, один угол старого садового участка пересекала проселочная дорога, и яблоня, которую он тогда так и не уничтожил, очутилась уже за садовой оградою, по другую сторону дороги, но ее все так же пригревало солнце и все так же умывала роса, она уродила столько яблок, что под их тяжестью ветви гнулись до самой земли.
«Она все растет! – проговорил он. – Ей ничего не делается!»
Правда, одна из больших ветвей на ней была сломана чьей-то озорною рукой, ведь дерево стояло у проезжей дороги.
«С него обрывают цветы и спасибо не скажут, с него таскают яблоки и ломают ветки; если о дереве говорить как о человеке, тут впору сказать: разве было ему на роду написано, что его ожидает такая участь! Его история началась так красиво, ну а что потом? Заброшенное и забытое, садовое дерево стоит на обочине дороги и поля! Стоит на отшибе, каждый может трясти его и ломать! Засохнуть оно от этого не засохнет, но с годами цветов на нем будет все меньше, оно перестанет плодоносить… а там и конец истории!»
Вот о чем размышлял Антон под яблонным деревом, вот о чем он частенько размышлял по ночам в своей одинокой каморке в деревянном домишке на чужой стороне, на Мелкодомной улице в Копенгагене, куда его послал богатый хозяин, купец из Бремена, взяв с него обязательство не жениться.
«Жениться? Хо-хо!» – и он издал басовитый, чуднóй смешок.
Зима пришла рано, ударил жгучий мороз; на дворе мела метель, все, кто мог, сидели по домам, поэтому-то сосед напротив и не заметил, что Антон целых два дня не отпирал свою лавку и не показывался – кто же будет выходить в этакую погоду без особой нужды?
На улице было серо и пасмурно, а в лавке – она же без стекольчатых окон – и вовсе царили сумерки да потемки. Старый Антон два дня не подымался с постели, у него на это недоставало сил; ненастная погода давно уже отзывалась ломотою во всем теле. Старый холостяк лежал заброшенный и беспомощный, он еле-еле мог дотянуться до кувшина с водой, который поставил у изголовья, да и то, все уж было выпито до последней капли. Не жар, не болезнь, а старость приковала его к постели. В каморке под крышей, где он лежал, его словно бы обступила ночь. Паучок, которого он не видел, довольный, прилежно плел над ним свою паутину, как будто хотел повесить пусть махонький, но новый и свежий траурный флер на случай, если старик закроет свои глаза.
Тягуче тянулось дремотно-пустое время; слезы давно уж высохли, боль ушла; оМолли он перестал и думать; у него было ощущение, что он уже не участвует больше в шумливой жизни, он – вне ее. Все его забыли. На какой-то миг ему почудилось, будто он чувствует голод – и жажду… да, он их чувствовал! Но никто не подал ему еды и питья, чтобы он мог подкрепиться, и неподаст – некому. Он подумал обо всех страждущих, вспомнил, как святая Елизавета, когда она жила земной жизнью,– как она, святая его родимого края и его детства, благородная герцогиня Тюрингская, знатная-презнатная госпожа, не гнушалась заходить в самые что ни на есть бедные хижины, принося с собой еду, и питье, и надежду на исцеление. Ее праведные дела воссияли у него в памяти, ему вспомнилось, как она приходила и говорила страдальцам слова утешения, омывала болящим раны и приносила голодным пищу, хотя ее суровый муж на нее за это и гневался. Ему вспомнилась легенда о ней, в которой рассказывалось, как однажды, когда она шла с полною корзиной вина и еды, муж подстерег ее и, заступив ей дорогу, гневно вопросил, что у нее в корзине; она отвечала в страхе: «Розы, которые я нарвала в саду»; он сдернул салфетку, но ради праведной женщины свершилось чудо: вино, и хлеб, и все, что было в корзине, превратилось в розы.
Такой жила святая в памяти старого Антона, такой явилась она его потускневшему взору, представ наяву перед его постелью, в убогой деревянной лавке, в датской стране. Он обнажил голову и посмотрел в ее ласковые глаза, а вокруг разливалось сияние и благоухали розы, они заполонили его чердак, а еще он услышал особенный, чудесный яблонный запах, он шел от цветущей яблони, которая простерла над ним свои ветви, это было то самое дерево, что выросло из зернышка, посаженного им с Молли.
И дерево стряхнуло на его пылающий лоб свои душистые лепестки и охладило его; они упали на его запекшиеся губы, и он словно бы освежился вином и подкрепился хлебом, они упали ему на грудь, и ему стало до того легко и покойно, и потянуло в дрему.
«Я засыпаю! – прошептал он тихо. – Сон пойдет мне на пользу! Завтра я буду здоров, буду на ногах! Прекрасно! Чудесно! Яблоню, посаженную с любовью, я вижу во всей красе!»
И он уснул.
На другой день – а был уже третий день, как лавка не отпиралась, – метель улеглась, и сосед напротив решил заглянуть к старому Антону, который все не показывался. Тот лежал мертвый, на спине, зажав в руках свой старый ночной колпак. В гроб Антона положили не в нем, ведь у него был еще один, чистый, кипенный.
Ну а куда ж подевались слезы, что он пролил? Куда подевались все эти жемчужины? Остались в его ночном колпаке – ведь подлинное не сходит от стирки – и вместе с колпаком были сокрыты и позабыты… Старые мысли, старые мечты, они так и остались в ночном колпаке холостяка. Не вздумай его примерить! Лоб у тебя от него запылает, пульс забьется сильнее, сны начнут походить на явь; первый же, кто его надел, все это испробовал, хотя и произошло это полвека спустя, и надел его не кто иной, как сам бургомистр, живший со своею женою и одиннадцатью детьми в полном довольстве; ему тотчас же приснились несчастная любовь, разорение и чуть ли не голодная смерть.
«Уф! До чего в нем жарко! – сказал бургомистр, сдергивая колпак, откуда, звеня и сверкая, выкатилась жемчужина, а за ней другая, и третья. – Это все подагра! – сказал бургомистр. – У меня аж искры из глаз посыпались!»
То были слезы, пролитые полвека тому назад, пролитые старым Антоном из Эйзенаха.
Всякий, кто надевал этот ночной колпак, обязательно видел сны и видения, Антонова история становилась его собственною, так сложилась целая сказка, и не одна, ну да пусть их рассказывают другие, мы же рассказали первую, и вот наше последнее слово: упаси тебя Бог примерить ночной колпак старого холостяка!
«Кое-что»
– Я хочу кое-чего добиться! – сказал старший из пяти братьев. – Я хочу приносить пользу; пусть положение мое будет самое скромное, главное, чтоб от моей работы был прок. Я буду выделывать кирпичи, без них не обойтись! Стало быть, я уже кое-чего добьюсь!
– Но это же слишком мало! – сказал второй брат. – Все равно что ничего; такая работа – подсобная, ее может выполнять и машина. Нет, тогда уж лучше стать каменщиком, это уже что-то. Пойду-ка я в каменщики! У меня будет звание! А значит, я вступлю в цех, стану горожанином, у меня будет свое знамя и свой кабачок; а коли все пойдет на лад, я смогу держать подмастерьев и буду зваться мастером и хозяином, а жена моя – хозяйкою; это немало!
– Это ровно ничего! – сказал третий. – Звание это – самое низкое, в городе же столько сословий и классов, куда до них мастеру! Ты можешь быть честным малым, но если ты всего только мастер, ты, что называется, «из простых»! Нет, я придумал кое-что получше! Я стану зодчим, вступлю на стезю художественную и умственную, поднимусь на одну ступень с вышестоящими в царстве духа; само собой, начать мне придется снизу, да почему бы и не сказать об этом как есть: мне придется начать подручным у плотника, носить фуражку, хотя я привык к цилиндру, быть на побегушках у простых подмастерьев, бегать для них за пивом и водкою, а они будут мне тыкать, удовольствие небольшое! Но я буду воображать, что все это маскарад, что я – ряженый! А завтра – я хочу сказать, когда я сделаюсь подмастерьем, я пойду своею дорогой и до других мне не будет дела! Я поступлю в академию, выучусь рисовать и чертить, получу звание архитектора – это уже кое-что! Это уже много! Я стану «высокоблагородием», у меня будет титул – предлинный! Я буду строить и строить, как мои предшественники! Вот это занятие солидное! Это уже нечто!
– Твое нечто мне не по вкусу! – сказал четвертый. – Я не желаю быть последователем и подражателем, хочу быть гением, хочу быть всех вас способнее! Я создам новый стиль, я придумаю здание, которое бы удовлетворяло местному климату и материалу, национальному характеру и духу времени, и прибавлю еще один этаж в честь самого себя!