Ганс Андерсен – Неизвестный Андерсен: сказки и истории (страница 17)

Тогда бедная душа, старуха из халупки на дамбе, принялась за него просить:

– Брат его взял и отдал мне все битые кирпичи с обломками, из которых я сложила свою халупку, для меня, горемычной, это было превеликое счастье! Нельзя ли, чтоб все эти куски и обломки зачлись ему за один кирпич? Вот это будет по-божески! Он так нуждается, чтоб над ним смилостивились, а разве здесь не обитель милосердия!

– Твой брат, которого ты ни во что не ставил, – промолвил ангел, – честное ремесло которого ты так презирал, вносит за тебя лепту в Царствие Небесное. Тебя отсюда не прогонят, тебе будет позволено стоять за вратами и обдумывать, как поправить земную жизнь, но войти ты сюда не войдешь, пока не совершишь чего-то на деле!

«Я бы все это изложил куда лучше!» – подумал резонер, однако же вслух ничего не высказал, а это, пожалуй, уже кое-что.

Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях

Пробежит ветер по лужайке – трава зыблется, словно зеленое озеро; пробежит по хлебной ниве – колосья волнуются, словно море. Такие вот у ветра танцы. А послушай, как он рассказывает, как поет свою песню, и звучит она везде по-разному: в лесу у нее один напев, в щелях, отдушинах да трещинах домов совсем другой. Глянь, вон как ветер гонит тучи над головою – словно пастух овечье стадо. Прислушайся, как он гудит в распахнутых воротах – будто стражник дует в рог! А до чего диковинно шумит в трубе и в камине! Огонь разгорается, сыплет искрами, ярко озаряет всю комнату, теплую, уютную, где так хорошо сидеть и слушать истории. Пусть же ветер поведает свои сказки и были, он знает их куда поболе, чем все мы, вместе взятые. Слышишь его голос?

– У-у-у! В пу-уть лечу-у! – такая у него присказка.

– На берегу Большого Бельта стоит старинная усадьба с мощными красными стенами, – рассказывает ветер. – Все тамошние камни я наперечет знаю, еще с той поры, когда из них была сложена твердыня маршала Стига. Потом ее сровняли с землей, камни опять стали просто камнями, а со временем новой стеною, новой усадьбой, в другом месте, и усадьба эта, Борребю, стоит поныне.

Много я повидал знатных дам и кавалеров, хозяев Борребю, не одно их поколение прошло передо мною, а расскажу я вам о Вальдемаре До и его дочерях.

Ходил Вальдемар До с гордо поднятой головой, недаром в жилах его текла королевская кровь. И умел он не только загнать оленя и осушить кубок, нет, он был способен на большее и частенько говаривал: «Дайте срок – сами увидите!»

Жена его, разодетая в золотую парчу, величаво расхаживала по вощеному наборному паркету господских покоев, убранных драгоценными гобеленами, обставленных резной мебелью. Немало золотой да серебряной утвари принесла она в этот дом! В здешних погребах лежали бочки с немецким пивом – увы, лишь до поры до времени; холеные вороные кони нетерпеливо били копытом и ржали в конюшнях – усадьба Борребю была полною чашей, и хозяева жили на широкую ногу, пока богатство не сгинуло.

И детей супруги имели – трех прелестных дочек; до сих пор помню их имена: Ида, Йоханна и Анна Доротея.

Богатое семейство, знатное, рожденное и выросшее в роскоши. У-у-у! В пу-уть лечу-у! – пропел ветер, после чего продолжил рассказ.

– Никогда я не видал, чтобы здесь, как в других старинных усадьбах, высокородная хозяйка сидела с дочерьми в парадном зале за прялкой. Она играла на звонкой лютне и пела, правда, не всегда и не только старинные датские песни, но и песни на чужих языках. Здесь бурлила жизнь, здесь что ни день пировали, здесь собирались важные гости со всей округи и из дальних краев, играла музыка, звенели кубки, даже мне было не под силу заглушить веселый шум! – вскричал ветер. – Здесь властвовал спесивый гонор со всем его хвастливым блеском, и в господах недостатку не было, только Господу не нашлось места!

И вот однажды, аккурат в последний апрельский вечер, нагулялся я на Северном море, нагляделся на корабли, что терпели бедствие у берегов Западной Ютландии, промчался над вересковой пустошью, над зелеными приморскими лесами, над островом Фюн, прошумел над Большим Бельтом да и прилег отдохнуть на зеландском берегу, поблизости от Борребю, где в ту пору еще стояла чудесная дубрава.

Местные парни как раз собирали там хворост, самые сухие и самые большие ветки, какие только могли отыскать. В поселке из этого хвороста запалили костер, и все девушки и парни принялись с песнями плясать вокруг огня.

Я было совсем притих, – сказал ветер, – но потом все же легонечко тронул одну из веток – пламя так и взметнулось к небу, высоко-высоко! Ветку эту положил в костер самый красивый из местных парней, его-то и выбрали королем майского праздника, а он первым делом выбрал себе среди девушек королеву – много было радости да веселья! В богатой борребюской усадьбе такого не видывали.

В это время по тракту промчалась к усадьбе золоченая карета, запряженная шестеркой лошадей, а в карете сидели высокородная хозяйка и три ее дочери, три прелестных, свежих, восхитительных цветка – роза, лилия и нежный гиацинт. Маменька же их была как роскошный тюльпан, она даже головой не кивнула молодым людям, которые, оставив свои забавы, учтиво ей поклонились, – не иначе как боялась, что головка отвалится.

Роза, лилия и нежный гиацинт… Да, я видел всех трех и думал: чьими же майскими королевами им суждено стать? Их майскими королями наверняка будут гордые рыцари, а то и принцы! У-у-у, в пу-уть лечу-у!

Карета умчалась, крестьяне снова пустились в пляс. Так отмечали начало лета и в Борребю, и в Тьеребю, и вообще по всей округе.

А ночью, когда я опять поднялся, – рассказывал ветер, – высокородная дама легла в постель, а встать уже не встала; настигло ее то, что уготовано всем и каждому и ни для кого не секрет. Вальдемар До помрачнел и задумался, правда, ненадолго, ведь внутренний голос твердил ему, что гордое дерево гнется, да не ломается! А дочери плакали, и челядь в усадьбе утирала слезы – ушла навеки госпожа До! И я тоже ушел-улетел! У-у-у!

– Но я-то вернулся и бывал там часто, прилетал через остров Фюн, через водный простор Бельта, устраивался отдохнуть на борребюском берегу, в роскошной вековой дубраве. Там гнездились скопы, лесные голуби, сизоворонки и даже черный аист. Дело было в начале лета, одни птицы еще сидели на яйцах, другие уже вывели птенцов. Шум, гам, суматоха! А в лесной чаще стучали топоры – лесорубы валили деревья. Вальдемар До задумал построить великолепный корабль, военный корабль о трех палубах, который непременно купит сам король. Оттого-то и рубили лес, что был приметным знаком для мореходов и приютом для птиц. Перепуганный сорокопут улетел прочь от разоренного гнезда; и скопа, и иные лесные птицы лишились дома, метались как безумные и кричали от страха и гнева – я хорошо их понимал. Вороньё да галки насмешливо горланили: «Пр-ропал кров! Пр-ропал! Карр! Карр!»

А в глубине леса, где трудилась рабочая артель, стоял Вальдемар До с тремя своими дочками, и все они смеялись истошным птичьим крикам, только младшая, Анна Доротея, всем сердцем жалела птиц, и, когда лесорубы подступили к полузасохшему дереву, на голых сучьях которого примостилось гнездо черного аиста, да еще и с птенцами, она со слезами на глазах взмолилась, заклиная не трогать аистиное дерево, и упросила-таки, спасла. Пустяк, безделица.

Стучали топоры, звенели пилы – строился корабль о трех палубах. Главный корабел, хоть и был низкого рода, внешность имел вполне благородную, глаза его и высокий, чистый лоб говорили о недюжинном уме, и Вальдемар До любил слушать рассказы мастера, как любила их слушать и старшая его дочка, пятнадцатилетняя Ида. Для ее отца молодой умелец строил корабль, для себя же – и для Иды – в мечтах строил дворец и, верно, поселился бы там с нею, будь этот дворец построен на самом деле, окружен валом и рвом, парком и садом. Но при всем своем уме корабел богатствами не владел, нищий же богачу не товарищ. У-у-у! Я улетел прочь, и он тоже, потому что остаться не посмел, а юная Ида волей-неволей с этим примирилась.

– В конюшнях у Вальдемара До, – продолжал ветер, – били копытами и ржали красавцы вороные – загляденье, а не кони! И многие ими любовались… Адмирал, которого сам король послал произвести смотр новому военному кораблю и обсудить его покупку, уж так восхищался холеными рысаками, я хорошо слышал, потому что юркнул следом за ними в открытую дверь и рассыпал им под ноги золотые нити соломы. Вальдемар До домогался золота, адмирал – вороных коней, недаром до небес их расхваливал, однако столковаться господа не сумели, так что и корабль остался непродан. Стоял-красовался на берегу под дощатым навесом – Ноев ковчег, которому вовек не добраться до воды. У-у-у, увы! В пу-уть лечу-у! Очень жаль.

Зимой, когда земля скрылась под снегом и в проливе теснились плавучие льдины, а я гнал их на берег и громоздил одну на другую, – рассказывал ветер, – огромными черными стаями налетело вороньё, расселось на заброшенном, мертвом, сиротливом корабле, хрипло крича об исчезнувшей дубраве, о множестве погибших гнезд, об осиротевших птицах, старых и малых, о том, что виной всему эта несуразная посудина, этот гордый корабль, который никогда не выйдет в море.

Я затеял вьюгу, взбудоражил снег, замел корабль могучими волнами сугробов! И голос мой он услышал – голос ярой бури! Уж я-то свое дело сделал, показал ему, каково плавать по морям. У-у-у! В пу-уть лечу-у!