Ганс Андерсен – Неизвестный Андерсен: сказки и истории (страница 12)

«За мое возвращение и нашу свадьбу ровно через год! – воскликнул он, а когда бокалы были осушены, взял бутылку и поднял ее над головой. – Ты была с нами в самый прекрасный день моей жизни, больше ты служить никому не будешь!»

И он подбросил ее высоко вверх. Дочь скорняка меньше всего думала о том, что ей приведется увидеть, как эта бутылка снова взлетает в воздух, но так оно и вышло; ну а сейчас бутылка упала в камышовые заросли у лесного озерца; у бутылочного горлышка до сих пор было живо в памяти, как она там лежала и думала: «Я угостила их вином, а они меня – болотной жижею, но не по злому умыслу!» Отсюда ей было уже не видно жениха с невестою и довольных родителей, но она еще долго слышала, как они ликовали и пели. А потом пришли два маленьких деревенских мальчика, заглянули в камыши и, увидев бутылку, подобрали ее, теперь она была пристроена.

Жили они в лесу, старший брат их, который был моряком, приходил вчера к ним прощаться, ведь он отправлялся в дальнее плавание; мать сейчас стояла и собирала кое-что в узелок, с которым отец должен был пойти вечером в город, чтобы еще разок повидаться с сыном перед дорогой и передать ему материнский привет. В узелок была положена бутылочка с водкой, настоянною на травах, но тут мальчики принесли бутылку побольше и покрепче, ту, которую они нашли в камышах; она была гораздо вместительнее, а ведь водка эта так помогала при расстройстве желудка – она была настояна на зверобое. Так что на сей раз бутылка отведала не красного вина, а горьких капель, но и они тоже хороши – для желудка. И в узелок увязали не маленькую бутылку, а новую. И наша бутылка опять отправилась в путешествие, она попала к Петеру Йенсену, на борт именно того самого корабля, где находился молодой штурман, только он эту бутылку не видел, а если бы и увидел, то вряд ли признал бы и сказал себе: «Это та, которую мы распили в честь нашей помолвки и моего возвращения».

Правда, в ней было уже не вино, а нечто другое, однако ничем не хуже вина; Петер Йенсен частенько ее доставал, и товарищи его прозвали ее Аптекарем; он наливал им доброго лекарства, которое помогало от болей в животе, помогало до тех пор, пока в бутылке не осталось ни капли. Это было развеселое время, и бутылка пела, когда по ней водили пробкой, тогда-то ее и назвали большим жаворонком, «жаворонком Петера Йенсена».

Прошло много времени, она стояла в углу пустая, и вот однажды – было это на пути туда или же обратно, бутылка толком не знала, она ж не сходила на берег, – однажды поднялась буря; на корабль обрушились черные, тяжелые волны, они подхватывали его и швыряли из стороны в сторону; мачта сломалась, волной пробило обшивку, помпы не помогали, стояла кромешная ночь; корабль начал тонуть, но в самую последнюю минуту молодой штурман написал на листке бумаги: «Господи Иисусе! Мы терпим крушение!» Он написал имя своей невесты, и свое собственное, и название корабля, сунул записку в оказавшуюся под рукой пустую бутылку, крепко-накрепко заткнул ее пробкой и швырнул в бушевавшее море; он и не знал, что это та самая бутылка, из которой лилось вино в бокалы, поднятые за него с невестою со словами радости и надежды; теперь она качалась на волнах, унося привет и известие о смерти.

Корабль пошел ко дну, команда пошла ко дну, бутылка ж летела птицею, в нее ведь вложили сердце, сердечное послание. Солнце вставало и опускалось, оно напоминало бутылке красную, раскаленную печь, откуда она появилась на свет, и ее тянуло влететь обратно. Она узнала штиль, пережила новые бури, но не наскочила ни на какую скалу, не была проглочена акулою; больше года провела она в море, плывя то на север, то на юг – куда отнесет течением. Впрочем, она была сама себе хозяйка, но ведь это тоже может прискучить.

Исписанный листок, последнее прости жениха невесте, доставил бы только горе, попади он ей когда-нибудь в руки, но где они, эти руки, что сияли белизной, расстилая скатерть на свежей траве, в зеленом лесу, в день помолвки? Где она, дочь скорняка? И где вообще земля, и какая страна всего ближе? Этого бутылка не знала; она плыла и плыла по волнам, и под конец ей все это надоело, у нее было иное предназначение, но она продолжала плыть, пока ее не вынесло на сушу в чужой стране. Она не понимала ни слова из того, что говорилось вокруг, это была не та речь, какую она слышала прежде, а когда не понимаешь языка, то много теряешь.

Бутылку подняли и стали рассматривать; увидя внутри записку, вытащили ее, начали крутить и вертеть, но так и не разобрали; ясно было, что бутылка была брошена за борт и что об этом-то в записке и говорится, но вот что именно – оставалось загадкою… И записку снова положили в бутылку, а бутылку убрали в большой шкаф, который находился в большой комнате, в большом доме.

Всякий раз, когда в доме появлялся чужестранец, записку вынимали, крутили и вертели, так что послание, написанное простым карандашом, становилось все более и более неразборчивым; под конец стерлись и сами буквы. Простояв в шкафу еще с год, бутылка попала на чердак, где покрылась пылью и паутиной; там она вспоминала лучшие дни, когда она разливала красное вино в свежезеленом лесу и когда она покачивалась на волнах с вверенной ей тайною, письмом, прощальным вздохом.

И вот так она двадцать лет стояла на чердаке и простояла бы еще дольше, если бы дом не начали перестраивать. Разобрали крышу, увидали бутылку, принялись толковать о ней, но языка она не понимала по-прежнему; разве его выучишь на чердаке, пускай и за двадцать лет! «Останься я внизу, в комнате, – рассудила она, – я его конечно бы выучила!»

Ее вымыли и прополоскали, что было совсем нелишне; она чувствовала себя до того ясной и прозрачной, она помолодела на старости лет, вот только вверенную ей записку выплеснули вместе с водой.

Бутылку наполнили семенами, ей незнакомыми; ее закупорили и как следует запеленали, ей стало не видно ни зги, и уж тем более солнца с месяцем, а ведь что-то же нужно повидать, когда путешествуешь, думала бутылка, но она так ничего и не повидала, зато – а это самое главное – проделала путешествие и прибыла, куда следовало, где ее и распаковали.

«Ну надо же, как они там, за границею, над ней хлопотали! – произнес чей-то голос. – А ведь она наверняка треснула!» Но она не треснула. Бутылка понимала все до единого слова; это был тот язык, который она слышала возле плавильной печи, и в ренсковом погребе, и в лесу, и на корабле, единственный, настоящий, понятный, славный родной язык; она попала к себе на родину, ее поздравили с возвращением! На радостях она чуть было не выскочила из рук, она почти и не заметила, как ее откупорили, все из нее повытряхнули, после чего поставили в подвал с тем, чтобы напрочь о ней забыть; на родной стороне любо и в подвале! Ей и в голову не приходило считать, сколько она провела там времени, до того ей хорошо там лежалось, так она пролежала не один год, пока туда как-то раз не спустились люди и забрали бутылки и нашу бутылку тоже.

Сад был разукрашен по-праздничному; гирляндами висели зажженные лампы, разноцветные фонарики напоминали большущие тюльпаны из просвечивающей бумаги; да и вечер выдался самый тихий и ясный, ярко сияли звезды, взошла молодая луна, она была видна целиком, и голубовато-серый шар с золотистой полукаймою радовал глаза, если только они были хорошие.

Боковые дорожки тоже были в некотором роде иллюминованы, по крайней мере, чтобы видеть, куда идешь; между живыми изгородями там расставили бутылки и в каждую воткнули по свечке; там была и знакомая нам бутылка, та, которой предстояло кончить бутылочным горлышком и поилкой для птицы; сейчас она чувствовала себя наверху блаженства, она снова была на лоне природы, снова участвовала в общей радости и веселье, до нее доносились песни и музыка, гул и шум людских голосов, в особенности с того конца сада, где горели лампы и фонарики выставляли напоказ свое разноцветье. Пусть сама она стояла на боковой дорожке, но это-то и давало пищу уму, бутылка стояла и держала свечу, приносила пользу и удовольствие, так оно и следовало; в такой час забываешь о двадцати годах, проведенных на чердаке, – и это благо.

Совсем рядом прошла под руку одинокая пара, точь-в-точь как тогда, в лесу, жених с невестою, штурман с дочерью скорняка; бутылка словно бы проживала все это заново. По саду гуляли гости, а еще там бродили люди, которых пустили поглядеть на гостей и иллюминацию, среди них бродила старая девушка, у которой не было родных, но были друзья, ей вспоминалось то же, что и бутылке, вспоминался зеленый лес и молодые жених с невестой, она имела к этому самое прямое касательство, будучи одной из сторон, то был счастливейший час ее жизни, такое не забывается, даже если ты и осталась старою девою. Однако же бутылку она не узнала, а та не узнала ее, вот так вот, случается, и разминешься в жизни – пока не встретишься вновь, а эти двое встретились, они же обретались теперь в одном городе.

Из сада бутылка попала в ренсковый погреб, где ее снова наполнили вином и продали воздухоплавателю, который в следующее воскресенье должен был полететь на воздушном шаре. Поглядеть на это собралась толпа народу, играл полковой оркестр, шли многочисленные приготовления, бутылка наблюдала все это из корзины, где она лежала возле живого кролика, который совершенно пал духом, ибо знал, ему предстоит подняться для того, чтобы спуститься на парашюте; бутылка же понятия не имела, что такое подъем и спуск; она видела, как шар раздувался все больше и больше и, раздувшись до отказу, начал подниматься, все выше и выше, стал рваться вверх, тут веревки, что его удерживали, были перерезаны, и он воспарил вместе с воздухоплавателем, корзиною, бутылкою и кроликом; музыка гремела, а толпа кричала: «Ура!»