Ганс Андерсен – Дочь болотного царя. Сказки (страница 28)

– Всё дано ему! – сказал гений.

– Нет! – раздался близ него чей-то голос. То говорил ангел-хранитель ребёнка. – Одна фея ещё не принесла своего дара, но принесёт его со временем, хотя, может быть, и не скоро. В венце недостаёт последней жемчужины!

– Недостаёт! Этого не должно быть! Если же это так, нам надо отыскать могущественную фею, пойти к ней сейчас же!

– Она явится в своё время и принесёт свою жемчужину, которая должна замкнуть венец!

– Где же обитает эта фея? Где её жилище? Скажи мне, и я пойду за жемчужиной!

– Хорошо! – сказал ангел-хранитель ребёнка. – Я сам провожу тебя к ней, всё равно, где бы ни пришлось нам искать её! У неё нет ведь постоянного жилища! Она появляется и в королевском дворце, и в жалкой крестьянской хижине! Она не обойдёт ни одного человека, каждому принесёт свой дар – будь то целый мир или пустяк! И к этому ребёнку она придёт в своё время! Но, по-твоему, выжидание не всегда впрок – хорошо, поспешим же отправиться за жемчужиной, последнею жемчужиной, которой недостаёт в этом великолепном венце!

И они рука об руку полетели туда, где пребывала в тот час фея. Они очутились в большом доме, но в коридорах было темно, в комнатах пусто и необыкновенно тихо; длинный ряд окон стоял отворённым, чтобы впустить в комнаты свежий воздух; длинные белые занавеси были спущены и колыхались от ветра.

Посреди комнаты стоял открытый гроб; в нём покоилась женщина в расцвете лет. Покойница вся была усыпана розами, виднелись лишь тонкие, сложенные на груди руки да лицо, хранившее светлое и в то же время серьёзное, торжественное выражение.

У гроба стояли муж покойной и дети. Самого младшего отец держал на руках; они подошли проститься с умершею. Муж поцеловал её пожелтевшую, сухую, как увядший лист, руку, которая ещё недавно была такою сильною, крепкою, с такою любовью вела хозяйство и дом. Горькие слёзы падали на пол, но никто не проронил ни слова. В этом молчании был целый мир скорби. Молча, подавляя рыдания, вышли все из комнаты.

В комнате горела свеча; пламя её колебалось от ветра и вспыхивало длинными красными языками. Вошли чужие люди, закрыли гроб и стали забивать крышку гвоздями.

Гулко раздавались удары молота в каждом уголке дома, ударяя по сердцам, обливавшимся кровью.

– Куда ты привёл меня? – спросил гений домашнего очага. – Тут нет фей, чей дар, жемчужина, принадлежал бы к лучшим благам жизни!

– Она тут! – сказал ангел-хранитель и указал на фигуру, сидевшую в углу. На том самом месте, где сиживала, бывало, при жизни мать семейства, окружённая цветами и картинами, откуда она, как благодетельная фея домашнего очага, ласково улыбалась мужу, детям и друзьям, откуда она, ясное солнышко, душа всего дома, разливала вокруг свет и радость, – там сидела теперь чужая женщина в длинном одеянии. То была скорбь; теперь она была госпожой в доме, она заняла место умершей. По щеке её скатилась жгучая слеза и превратилась в жемчужину, отливавшую всеми цветами радуги. Ангел-хранитель подхватил её, и она засияла яркою семицветною звездою.

– Вот она, жемчужина скорби, последняя жемчужина, без которой не полон венец земных благ! Она ещё ярче оттеняет блеск и красоту других. Видишь в ней сияние радуги – моста, соединяющего землю с небом? Теряя близкое, дорогое лицо здесь, на земле, мы приобретаем друга на небе, по которому будем тосковать. И в тихие звёздные ночи мы невольно обращаем взор к небу, к звёздам, где ждёт нас иная, совершенная жизнь. Взгляни на жемчужину скорби: в ней скрыты крылья Психеи, которые уносят нас из этого мира!

Свинья-копилка

Ну и игрушек было в детской! А высоко, на шкафу, стояла копилка – свинья. В спине у неё, конечно, была щель, и её ещё чуть-чуть расширили ножом, чтобы проходили и монеты покрупнее. В свинье лежали уже две серебряные монеты, да ещё и много мелочи, – она была набита битком и даже не брякала больше, а уж дальше этого ни одной свинье с деньгами идти некуда! Стояла она на шкафу и смотрела на всё окружающее сверху вниз – ей ведь ничего не стоило купить всё это: брюшко у неё было тугое, ну а такое сознание удовлетворит хоть кого.

Все окружающие и имели это в виду, хоть и не говорили о том – у них было о чём поговорить и без этого. Ящик комода стоял полуоткрытым, и оттуда высунулась большая кукла. Она была уже немолода и с подклеенною шеей. Поглядев по сторонам, она сказала:

– Будем играть в людей – всё-таки какое-то занятие!

Поднялась возня, зашевелились даже картины на стенах, показывая, что и у них есть оборотная сторона, хотя вовсе не имели при этом в виду вступать с кем-либо в спор.

Была полночь; в окна светил месяц, предлагая всем даровое освещение. Участвовать в игре были приглашены все, даже детская коляска, хотя она и принадлежала к более громоздкому, низшему сорту игрушек.

– Всяк хорош по-своему! – говорила она. – Не всем же быть благородными, надо кому-нибудь и дело делать, как говорится!

Свинья с деньгами одна только получила письменное приглашение: она стояла так высоко, что устное могло и не дойти до неё, – думали игрушки. Она и теперь не ответила, что придёт, да и не пришла! Нет, уж если ей быть в компании, то пусть устроят так, чтобы она видела всё со своего места. Так и сделали.

Кукольный театр поставили прямо перед ней – вся сцена была как на ладони. Начать хотели комедией, а потом предполагалось общее угощение чаем и обмен мнениями. С этого, впрочем, и началось. Лошадь-качалка заговорила о тренировке и чистоте породы, детская коляска – о железных дорогах и силе пара: всё это было по их части, так кому же было и говорить об этом, как не им? Комнатные часы держались политики – тики-тики! Они знали, когда надо «ловить момент», но отставали, как говорили о них злые языки. Камышовая тросточка гордилась своим железным башмачком и серебряным колпачком: она была ведь обита и сверху, и снизу. На диване лежали две вышитые подушки, премиленькие и преглупенькие. И вот началось представление.

Все сидели и смотрели; зрителей просили щёлкать, хлопать и грохотать в знак одобрения. Но хлыстик сейчас же заявил, что не щёлкает старухам, а только непросватанным барышням.

– А я так хлопаю всем! – сказал пистон.

«Где-нибудь да надо стоять!» – думала плевательница.

У каждого были свои мысли!

Комедия не стоила медного гроша, но сыграна была блестяще. Все исполнители показывались публике только раскрашенною стороною; с оборотной на них не следовало и смотреть. Все играли отлично, правда, уже не на сцене: нитки были слишком длинны; зато исполнителей было виднее. Склеенная кукла так расчувствовалась, что совсем расклеилась, а свинья с деньгами ощутила в брюшке такое благодушие, что решилась сделать что-нибудь для одного из актёров – например, упомянуть его в своём завещании как достойного быть погребённым вместе с нею, когда придёт время.

Все были в таком восторге, что отказались даже от чая и прямо перешли к обмену мнениями – это и называлось играть в людей, и отнюдь не в насмешку. Они ведь только играли, причём каждый думал лишь о самом себе да о том, что подумает о нём свинья с деньгами. А свинья совсем задумалась о своём завещании и погребении: «Когда придёт время…» Увы! Оно приходит всегда раньше, чем ожидают, – бац! Свинья свалилась со шкафа и разбилась вдребезги; монетки так и запрыгали по полу. Маленькие вертелись волчками, крупные солидно катились вперёд. Особенно долго катилась одна – ей очень хотелось людей посмотреть и себя показать. Ну и отправилась гулять по белу свету; отправились и все остальные, а черепки от свиньи бросили в помойное ведро. Но на шкафу на другой же день красовалась новая свинья-копилка. У неё в желудке было ещё пусто, и она тоже не брякала – значит, была похожа на старую. Для начала и этого довольно; довольно и нам, кончим!

Ганс Чурбан

Стояла старая усадьба. У старика, владельца её, было два сына, да таких умных, что и половины хватило бы. Они собирались посвататься к королевне. Это было возможно – она сама объявила, что выберет себе в мужья человека, который лучше всех сумеет постоять за себя в разговоре.

Оба брата готовились к испытанию целую неделю – больше времени у них не было, да и того было довольно: предварительные знания у них ведь имелись, а это важнее всего. Один знал наизусть весь латинский словарь и местную газету за три года, одинаково хорошо и с начала, и с конца. Другой основательно изучил все цеховые правила и всё, что должен знать цеховой старшина. Значит, ему ничего не стоило рассуждать и о государственных делах, думал он. Кроме того, он умел вышивать подтяжки – вот какой был искусник!

– Уж я-то добуду королевскую дочь! – говорили оба.

И вот отец дал каждому по прекрасной лошади. Тому, который знал наизусть словарь и газеты, – вороную, а тому, который обладал цеховым умом и вышивал подтяжки, – белую. Затем братья смазали себе уголки рта рыбьим жиром, чтобы они быстрее и легче двигались, и собрались в путь. Все слуги высыпали на двор поглядеть, как баричи сядут на лошадей.

Вдруг является третий брат. Всего-то их было трое, да третьего никто и не считал; далеко ему было до своих учёных братьев, и звали его попросту Ганс Чурбан.

– Куда это вы так вырядились? – спросил он.

– Едем ко двору выговорить себе королевну! Ты не слыхал разве, о чём барабанили по всей стране?