Ганс Андерсен – Дочь болотного царя. Сказки (страница 27)

В это время к ним подошла бедно одетая старуха; она прихрамывала, и один глаз у неё был прикрыт большим локоном. Старуха была дружна с прачкой, а звали её соседи хромою Марен с локоном.

– Бедняжка, вот как приходится тебе работать! Стоишь по колено в холодной воде! Как тут не выпить разок-другой, чтобы согреться! А люди-то считают каждый твой глоток!

И она пересказала прачке слова бургомистра. Марен слышала, что он говорил мальчику, и очень рассердилась на него – можно ли говорить с ребёнком о его же собственной матери да считать всякий её глоток, когда сам задаёшь званый обед, где вино будет литься рекою, и вино-то дорогое, крепкое! Небось сами пьют – не считают, и всё-таки они не пьяницы, люди «достойные», а ты вот «пропащая»!

– Так он и сказал тебе, сынок? – спросила прачка, и губы её задрожали. – Мать твоя – пропащая?.. Да, не в первый раз терплю я обиду от этого семейства!

– Правда, вы ведь служили ещё у родителей бургомистра! Давненько это было, много пудов соли съедено с тех пор, немудрено, что и пить хочется! – И Марен рассмеялась. – Сегодня у бургомистра назначен званый обед; хотели было отменить, да уж поздно было, всё было готово. Я от дворника всё это узнала. С час тому назад пришло письмо, что младший брат бургомистра умер в Копенгагене.

– Умер! – проговорила прачка и побледнела как смерть.

– Что с вами? – спросила Марен. – Неужто вы так близко принимаете это к сердцу? Ах да, ведь вы знавали его!

– Так он умер!.. Лучше, добрее его не было человека на свете! Мало таких, как он! – И слёзы потекли по её щекам. – А голова-то как кружится! Мне так дурно!..

И она схватилась за забор.

– Ох, да вы совсем больны! – сказала Марен. – Ну-ну, придите в себя!.. Нет, вам и взаправду плохо! Сведу-ка я вас лучше домой!

– А бельё-то!

– Ну, я выполощу!.. Держитесь за меня! Мальчуган пусть покараулит тут, пока я вернусь и дополощу. Сущая безделица осталась!

Ноги у прачки подкашивались.

– Я слишком долго стояла в холодной воде! И с самого утра у меня не было во рту ни крошки! Лихорадка так и бьёт! Хоть бы до дому-то добраться!

И она заплакала.

Мальчик тоже заплакал и остался у реки стеречь бельё. Женщины подвигались вперёд шаг за шагом, прачка едва тащилась, прошли переулок, улицу, но перед домом бургомистра больная вдруг свалилась на мостовую. Вокруг неё собралась толпа. Хромая Марен побежала во двор за помощью. Бургомистр со своими гостями смотрел из окна.

– Это прачка! – сказал он. – Выпила лишнее! Пропащая женщина! Жаль только славного мальчугана, сынишку её! А мать-то пропащая.

Прачку привели в себя, отнесли домой в её жалкую каморку и уложили в постель. Марен приготовила для больной питьё – тёплое пиво с маслом и с сахаром, лучшее средство, какое она только знала, а потом отправилась дополаскивать бельё. Выполоскала она его очень плохо, зато от доброго сердца; собственно говоря, она только повытаскивала мокрое бельё на берег и уложила в корзину.

Вечером Марен опять сидела возле прачки. Кухарка бургомистра дала ей для больной славный кусок ветчины и немножко жареного картофеля; всё это пошло самой Марен и мальчику, а больная наслаждалась одним запахом.

– Он такой питательный! – говорила она.

Мальчик улёгся спать на ту же самую постель, на которой лежала и мать; он лёг у неё в ногах, поперёк кровати, и покрылся старым половиком из голубых и красных лоскутков.

Прачке стало немножко полегче; горячее пиво подкрепило её, а запах тёплого кушанья так подбодрил.

– Спасибо тебе, добрая душа! – сказала она Марен. – Когда мальчик уснёт, я расскажу тебе всё! Да он уж и спит, кажется! Взгляни, какой он славный, хорошенький, с закрытыми глазками! Он и не знает, каково приходится его бедной матери, да и никогда не узнает!.. Я служила у советника и советницы, родителей бургомистра, и вот случись, что самый младший из сыновей, студент, приехал на каникулы домой. Я тогда была ещё молоденькою, шустрою, но честною девушкой. И юноша был такой весёлый, славный, а уж честнее, благороднее его не нашлось бы человека во всём свете! И мы полюбили друг друга… Он во всём признался матери, он так уважал и почитал её. И она-то была такая умная, ласковая, добрая. Он уехал, но перед отъездом надел мне на палец золотое кольцо. Как уехал он, меня и призывает сама хозяйка и начинает говорить со мною серьёзно и вместе с тем ласково. Она объяснила мне, какое между мною и им расстояние по уму и образованию. «Теперь он глядит лишь на твоё лицо, но красота ведь пройдёт, а ты не так воспитана, не так образованна, как он. Неравная вы пара, вот в чём вся беда! Я уважаю бедных, но всё же нельзя заезжать в чужую колею, если хочешь ехать вперёд, – и экипаж сломается, и вы оба вывалитесь! Я знаю, что за тебя сватался один честный, хороший работник, Эрик-перчаточник. Он бездетный вдовец, человек дельный и не бедный – подумай же хорошенько!» Каждое её слово резало меня как ножом. Я заплакала… Ещё горше плакала я в своей каморке, лёжа на постели… Никто не знал, что за ночку я провела, как я страдала и боролась с собой! Утром выхожу, а навстречу мне Эрик. Тут уж я перестала и колебаться – и правда ведь, мы были парой, хоть он и был человеком зажиточным. Вот я и подошла к нему, взяла его за руку и сказала: «Ты всё ещё любишь меня по-прежнему?» – «Люблю и буду любить вечно!» – отвечал он. «А хочешь ли ты взять за себя девушку, которая уважает тебя, но не любит, хотя, может быть, и полюбит со временем?» – «Полюбит непременно!» – сказал он, и мы подали друг другу руки. Я вернулась домой к хозяйке. Золотое кольцо, что дал мне студент, я носила на груди и не смела надевать его на палец днём, а только по вечерам, когда ложилась спать. Я поцеловала кольцо так крепко, что кровь брызнула у меня из губ, потом отдала его хозяйке и сказала, что на следующей неделе я выхожу за Эрика. Хозяйка обняла меня и поцеловала… Она вот не говорила, что я пропащая. Но, может, я в те времена и правда была лучше, хоть и не испытала ещё столько горя!

И вот я вышла замуж! Детей у нас тогда ещё не было… Студента я больше не видела… Ах нет, видела раз, но он-то меня не видел! Он приезжал на похороны матери. Я видела его у её могилы. Какой он был бледный, печальный! Понятно – горевал по матери. Когда же умер его отец, он был в чужих краях и не приезжал, да и после не бывал ни разу. Обо мне он и не вспоминал, и если бы даже увидел меня, не узнал бы – такою я стала безобразной. Да так оно и лучше.

Потом она стала рассказывать про тяжёлые дни, когда одна беда валилась на них за другою. У них было пятьсот далеров, а на их улице продавали дом за двести; можно было купить его да сломать и построить на том же месте новый. Вот они и купили. Каменщики и плотники сделали смету, и вышло, что постройка будет стоить тысячу двадцать риксдалеров. У Эрика был кредит, и ему ссудили эту сумму из Копенгагена, но шкипер, который вёз её, погиб в море, а с ним и деньги.

– Тогда-то вот и родился мой милый сынок! А отец его тяжело заболел; девять месяцев пришлось мне одевать и раздевать его, как малого ребёнка. Всё пошло у нас прахом, задолжали мы кругом, всё прожили; наконец умер и муж. Я из сил выбилась, чтобы прокормиться с ребёнком, мыла лестницы, стирала бельё и грубое, и тонкое, но нужда одолевала нас всё больше и больше…

И она уснула.

Утром прачка чувствовала себя бодрее и решила, что может идти на работу. Но едва она вступила в холодную воду, как её охватил озноб и силы оставили её. Судорожно взмахнула она рукой, сделала шаг вперёд и упала. Голова попала на сухое место, на землю, а ноги остались в воде; деревянные башмаки её с соломенною подстилкой поплыли по течению. Тут её и нашла Марен, которая принесла ей кофе.

А от бургомистра пришли в это время сказать прачке, чтобы она сейчас же шла к нему; ему надо было что-то сообщить ей.

Поздно! Послали было за цирюльником, чтобы пустить ей кровь, но прачка уже умерла.

– Опилась, – сказал бургомистр.

А в письме, принёсшем известие о смерти младшего брата, было сообщено и о его завещании. Оказалось, что он оставил вдове перчаточника, служившей когда-то у его родителей, 600 риксдалеров. Деньги эти могли быть выданы сразу или понемножку – как найдут лучше – ей и её сыну.

– Значит, у неё были кое-какие дела с братцем! – сказал бургомистр. – Хорошо, что она умерла! Теперь мальчик получит всё, и я постараюсь отдать его в хорошие руки, чтобы из него вышел дельный работник.

Бургомистр призвал к себе мальчика и обещал заботиться о нём, а мать, дескать, отлично сделала, что умерла, – пропащая была!

Прачку похоронили. Марен посадила на её могиле розовый куст; мальчик стоял возле.

– Мамочка моя! – сказал он и заплакал. – Правда ли, что она была пропащая?

– Неправда! – сказала старуха. – Я таки успела узнать её, особенно за последнюю ночь! Хорошая она была женщина! А люди пусть себе называют её пропащею!

Последняя жемчужина

То был богатый, счастливый дом! Все в доме – и господа, и слуги, и друзья дома – радовались и веселились: в семье родился наследник – сын. И мать, и дитя были здоровы.

Лампа, висевшая в уютной спальне, была задёрнута с одной стороны занавеской; тяжелые, дорогие шёлковые гардины плотно закрывали окна; пол был устлан толстым, мягким, как мох, ковром; всё располагало к сладкой дремоте, ко сну, к отдыху. Немудрено, что сиделка заснула; да и пусть себе – всё обстояло благополучно. Гений домашнего очага стоял у изголовья кровати; головку ребёнка, прильнувшего к груди матери, окружал словно венчик из ярких звёзд; каждая была жемчужиной счастья. Все добрые феи принесли новорождённому свои дары; в венце блестели жемчужины здоровья, богатства, счастья, любви – словом, всех благ земных, каких только может пожелать себе человек.