Ганс Андерсен – Дочь болотного царя. Сказки (страница 15)

Иб поглядел на неё; она смотрела так ласково; он собрался с духом и попросил у неё орехи. Она отдала и нарвала себе полный карман свежих.

Иб и Христиночка таращились на волшебные орехи.

– Что ж, в нём карета и лошади? – спросил Иб, указывая на один.

– Да ещё золотая, и лошади тоже золотые! – ответила старуха.

– Дай его мне! – сказала Христиночка.

Иб отдал, и старуха завязала орех в шейный платочек девочки.

– А в этом есть такой хорошенький платочек, как у Христины? – спросил Иб.

– Целых десять! – ответила старуха. – Да ещё чудесные платья, чулочки и шляпа!

– Так дай мне и этот! – сказала Христина.

Иб отдал ей и другой, и у него остался лишь один, маленький, чёрненький.

– Этот оставь себе! – сказала Христина. – Он тоже хороший.

– А что в нём? – спросил Иб.

– То, что для тебя будет лучше всего! – сказала цыганка.

И Иб крепко зажал орех в руке. Цыганка пообещала детям вывести их на дорогу, и они пошли, но совсем не туда, куда надо. Из этого, однако, вовсе не следовало, что цыганка хотела украсть детей.

Наконец уж дети наткнулись как-то на лесничего Крэна. Он знал Иба и привёл детей домой, где все были в страшном переполохе. Детей простили, хоть они заслуживали хороших розог, во-первых, за то, что упустили в воду поросёнка, а во-вторых, за то, что убежали.

Христина вернулась домой в степь, а Иб остался в лесном домике. Первым его делом в тот же вечер было вытащить из кармана свой орешек. Он прищемил его дверью, и орех раскололся, но в нём не оказалось даже зёрнышка – одна чёрная пыль, землица, вроде нюхательного табака. Орех-то был с червоточинкой, как говорится.

– Так я и думал! – сказал себе Иб. – Как могло бы «то, что для меня лучше всего» уместиться в таком крошечном орешке? И Христина не получит из своих ни платьев, ни золотой кареты!

Пришла зима, пришёл и Новый год.

Прошло несколько лет. Иб начал готовиться к конфирмации и ходить к священнику, а тот жил далеко. Раз зашёл к ним барочник и рассказал родителям Иба, что Христиночка поступает в услужение – пора ей зарабатывать свой хлеб. И счастье, ей везёт: она поступает к хорошим, богатым людям – подумайте, к самим хозяевам постоялого двора в Гернинге! Сначала она просто будет помогать хозяйке, а потом, как привыкнет к делу и конфирмуется, они оставят её у себя совсем.

И вот Иб распрощался с Христиной, а их давно уже прозвали женихом и невестой. Христиночка показала Ибу на прощание те два орешка, что он когда-то дал ей в лесу, и сказала, что бережёт в своём сундучке и деревянные башмачки, которые он вырезал для неё ещё мальчиком. С тем они и расстались.

Иба конфирмовали, но он остался жить дома с матерью, прилежно резал зимою деревянные башмаки, а летом работал в поле; у матери не было другого помощника – отец Иба умер.

Лишь изредка, через почтальона да через рыбаков, получал он известия о Христине. Ей жилось у хозяев отлично, и после конфирмации она прислала отцу письмо с поклонами Ибу и его матери. В письме говорилось также о чудесном платье и полдюжине сорочек, что подарили ей хозяева. Вести были, значит, хорошие.

Следующей весною в один прекрасный день в дверь домика Иба постучали, и явился барочник с Христиной. Она приехала навестить отца – выдался случай доехать с кем-то до Тэма и обратно. Она была прехорошенькая, совсем барышня на вид, и одета очень хорошо; платье сидело на ней ловко и очень шло к ней, словом, она была в полном параде, а Иб встретил её в старом, будничном платье и от смущения не знал, что сказать. Он только взял её за руку, крепко пожал; видимо, очень обрадовался, но язык у него как-то не ворочался. Зато Христиночка щебетала без умолку; мастерица была поговорить! И, здороваясь, она поцеловала Иба прямо в губы!

– Разве ты не узнаёшь меня? – спрашивала она его.

А он, даже когда они остались вдвоём, сказал только:

– Право, ты словно важная дама, Христина, а я такой растрёпа! А как часто я вспоминал тебя… и доброе старое время!

И они пошли рука об руку на кряж, любовались оттуда рекою и степью, поросшею вереском, но Иб всё не говорил ни слова, и только когда пришло время расставаться, ему стало ясно, что Христина должна стать его женой; их ведь ещё в детстве звали женихом и невестою, и ему даже показалось, что они уже обручены, хотя ни один из них никогда и не обмолвился ни о чём таком ни словом.

Всего несколько часов ещё оставалось им провести вместе: Христине надо было торопиться в Тэм, откуда она на следующее утро должна была выехать обратно домой. Отец с Ибом проводили её до Тэма; ночь была такая светлая, лунная. Когда они дошли до места, Иб стал прощаться с Христиной и долго-долго не мог выпустить её руки. Глаза его так и блестели, и он наконец заговорил. Немного он сказал, но каждое его слово шло прямо от сердца:

– Если ты ещё не очень привыкла к богатой жизни, если думаешь, что могла бы поселиться у нас с матерью и выйти за меня замуж, то… мы могли бы когда-нибудь пожениться!.. Но, конечно, надо обождать немного!

– Конечно, подождём! – сказала Христина и крепко пожала ему руку, а он поцеловал её в губы. – Я верю тебе, Иб! – продолжала она. – И думаю, что люблю тебя сама, но всё же надо подумать!

С тем они и расстались. Иб сказал её отцу, что они с Христиной почти сговорились, а тот ответил, что давно ожидал этого. Они вернулись вместе к Ибу, и барочник переночевал у него, но о помолвке больше не было сказано ни слова.

Прошёл год. Иб и Христина обменялись двумя письмами. «Верный – верная – до гроба» – подписывались они оба. Но раз к Ибу зашёл барочник передать ему от Христины поклон и… да, тут слова как будто застряли у него в горле… В конце концов дело, однако, выяснилось. Христине жилось очень хорошо, она была такой красавицей, все её любили и уважали, а старший сын хозяев, приезжавший навестить родителей, – он занимал в Копенгагене большое место в какой-то конторе – полюбил её. Ей он тоже понравился, родители, казалось, были не прочь, но Христину, видно, очень беспокоило то, что Иб так много думает о ней… «И вот она хочет отказаться от своего счастья», – закончил барочник.

Иб не проронил сначала ни словечка, только весь побелел как полотно, затем тряхнул головою и сказал:

– Христина не должна отказываться от своего счастья!

– Так напиши ей несколько слов! – сказал отец Христины.

Иб и написал, но не сразу; мысли всё что-то не выливались у него на бумагу, как ему хотелось, и он перечёркивал и рвал письмо за письмом в клочки. Но к утру письмо всё-таки было написано. Вот оно:

«Я читал твоё письмо к отцу и вижу, что тебе хорошо и будет ещё лучше. Посоветуйся со своим сердцем, Христина, подумай хорошенько о том, что ожидает тебя, если выйдешь за меня. Достатков больших у меня ведь нет. Не думай поэтому обо мне и каково мне, а думай только о своём счастье! Я тебя не связывал никаким словом, а если ты и дала его мне мысленно, то я возвращаю тебе его. Да пошлёт тебе Бог всякого счастья, Христиночка! Господь же утешит и меня!

Вечно преданный друг твой Иб».

Письмо было отправлено, и Христина получила его.

Около Мартынова дня в ближней церкви огласили помолвку Христины; в одной из церквей в Копенгагене, где жил жених, тоже. И скоро Христина с хозяйкой отправились в столицу – жених не мог надолго бросать своё дело. Христина должна была, по уговору, встретиться со своим отцом в местечке Фундер – оно лежало как раз на пути, да и старику было до него недалеко. Тут отец с дочерью свиделись и расстались. Барочник зашёл после того к Ибу сообщить ему о свидании с дочерью; Иб выслушал его, но не проронил в ответ ни словечка. Он стал таким задумчивым, по словам его матери. Да, он много о чём думал, между прочим и о тех трёх орехах, что дала ему в детстве цыганка. Два из них он отдал Христине; то были волшебные орехи: в одном была золотая карета и лошади, в другом – чудеснейшие платья. Вот и сбылось всё. Вся эта роскошь и ждёт её теперь в Копенгагене! Да, для неё всё вышло как по-писаному, а Иб нашёл в своём орешке только чёрную пыль, землю. «То, что для тебя будет лучше всего», – сказала ему цыганка; да, так оно и есть: теперь он понимал смысл её слов – в чёрной земле, в могиле, ему и будет лучше всего!

Прошло ещё несколько лет; как долго тянулись они для Иба! Старики, хозяева постоялого двора, умерли один за другим, и всё богатство, много тысяч риксдалеров, досталось сыну. Теперь Христина могла обзавестись даже золотою каретой, а не только чудесными платьями.

Потом целых два года о Христине не было ни слуху ни духу; наконец отец получил от неё письмо, но не радостные оно принесло вести. Бедняжка Христина! Ни она, ни муж её не умели беречь денег, и богатство их как пришло, так и ушло; оно не пошло им впрок – они сами того не хотели.

Вереск в поле цвёл и отцветал, много раз заносило снегом и степь, и горный кряж, и уютный домик Иба. Раз весною Иб шёл по полю за плугом; вдруг плуг врезался во что-то твёрдое – кремень, как ему показалось, и из земли высунулась как будто большая чёрная стружка. Но когда Иб взял её в руки, он увидал, что это не дерево, а металл, блестевший в том месте, где его резануло плугом. Это было старинное, тяжёлое и большое золотое кольцо героической эпохи. На том месте, где теперь расстилалось вспаханное поле, возвышался когда-то древний могильный курган. И вот пахарь нашёл сокровище. Иб показал кольцо священнику, тот объяснил ему, какое оно дорогое, и Иб пошёл к местному судье; судья дал знать о драгоценной находке в Копенгаген и посоветовал Ибу лично представить её куда следует.