Ганс Андерсен – Дочь болотного царя. Сказки (страница 17)

Ну, а другие-то горошины? Та, что летела куда хотела, – лови, дескать, кто может – попала в водосточный жёлоб, а оттуда в голубиный зоб и лежала там, как Иона во чреве кита. Две ленивицы ушли не дальше – их тоже проглотили голуби, значит, и они принесли немалую пользу. А четвёртая, что собиралась залететь на солнце, упала в канаву и пролежала несколько недель в затхлой воде, пока не разбухла.

– Как я славно раздобрела! – говорила горошина. – Право, я скоро лопну, а уж большего, я думаю, не сумела достичь ни одна горошина. Я самая замечательная из всех пяти!

Канава была с нею вполне согласна.

А у окна, выходившего на крышу, стояла девочка с сияющими глазами, румяная и здоровая; она сложила руки и благодарила Бога за цветочек гороха.

– А я всё-таки стою за мою горошину! – сказала канава.

Бутылочное горлышко

В узком, кривом переулке, в ряду других жалких домишек, стоял узенький, высокий дом, наполовину каменный, наполовину деревянный, готовый расползтись со всех концов. Жили в нём бедные люди; особенно бедная, убогая обстановка была в каморке, ютившейся под самой крышей. За окном каморки висела старая клетка, в которой не было даже настоящего стаканчика с водой: его заменяло бутылочное горлышко, заткнутое пробкой и опрокинутое вниз закупоренным концом. У открытого окна стояла пожилая женщина и угощала коноплянку свежим мокричником, а птичка весело перепрыгивала с жёрдочки на жёрдочку и заливалась песенкой.

«Тебе хорошо петь!» – сказало бутылочное горлышко; конечно, не так, как мы говорим, – бутылочное горлышко не может говорить, – оно только подумало, сказало это про себя, как иногда мысленно говорят сами с собой люди. «Да, тебе хорошо петь! У тебя небось все кости целы! А вот попробовала бы ты лишиться, как я, всего туловища, остаться с одной шеей да ртом, к тому же заткнутым пробкой, небось не запела бы! Впрочем, и то хорошо, что хоть кто-нибудь может веселиться! Мне не с чего веселиться и петь, да я и не могу нынче петь! А в былые времена, когда я была ещё целой бутылкой, и я запевала, если по мне водили мокрой пробкой. Меня даже звали когда-то жаворонком, большим жаворонком! Я бывала и в лесу! Как же, меня брали с собой в день помолвки скорняковой дочки. Да, я помню всё так живо, как будто дело было вчера! Много я пережила, как подумаю, прошла через огонь и воду, побывала и под землёй, и в поднебесье, не то что другие! А теперь я опять парю в воздухе и греюсь на солнышке! Мою историю стоит послушать! Но я не рассказываю её вслух, да и не могу».

И горлышко рассказало её самому себе, вернее, продумало её про себя. История и в самом деле была довольно замечательная, а коноплянка в это время знай себе распевала в клетке. Внизу по улице шли и ехали люди, каждый думал своё или совсем ни о чём не думал – зато думало бутылочное горлышко!

Оно вспоминало огненную печь на стеклянном заводе, где в бутылку вдунули жизнь, помнило, как горяча была молодая бутылка, как она смотрела в бурлящую плавильную печь – место своего рождения, – чувствуя пламенное желание броситься туда обратно. Но мало-помалу она остыла и вполне примирилась со своим новым положением. Она стояла в ряду других братьев и сестёр. Их был тут целый полк! Все они вышли из одной печки, но некоторые были предназначены для шампанского, другие – для пива, а это разница! Впоследствии случается, конечно, что и пивная бутылка наполняется драгоценным Lacrima Christi[13], a шампанская – ваксой, но всё же природное назначение каждой сразу выдаётся её фасоном – благородная останется благородной даже с ваксой внутри!

Все бутылки были упакованы; наша бутылка тоже; тогда она и не предполагала ещё, что кончит в виде бутылочного горлышка в должности стаканчика для птички – должности, впрочем, в сущности, довольно почтенной: лучше быть хоть чем-нибудь, нежели ничем! Белый свет бутылка увидела только в ренсковом погребе[14]; там её и других её товарок распаковали и выполоскали – вот странное было ощущение! Бутылка лежала пустая, без пробки и ощущала в желудке какую-то пустоту, ей будто чего-то недоставало, а чего – она и сама не знала. Но вот её налили чудесным вином, закупорили и запечатали сургучом, а сбоку наклеили ярлычок: «Первый сорт». Бутылка как будто получила высшую отметку на экзамене; но вино и в самом деле было хорошее, бутылка тоже. В молодости все мы поэты, вот и в нашей бутылке что-то так и играло и пело о таких вещах, о которых сама она и понятия не имела: о зелёных, освещённых солнцем горах с виноградниками по склонам, о весёлых девушках и парнях, что с песнями собирают виноград, целуются и хохочут… Да, жизнь так хороша! Вот что бродило и пело в бутылке, как в душе молодых поэтов – они тоже зачастую сами не знают, о чём поют.

Однажды утром бутылку купили – в погреб явился мальчик от скорняка и потребовал бутылку вина самого первого сорта. Бутылка очутилась в корзине рядом с окороком, сыром и колбасой, чудеснейшим маслом и булками. Дочка скорняка сама укладывала всё в корзинку. Девушка была молоденькая, хорошенькая; чёрные глазки её так и смеялись, на губах играла улыбка, такая же выразительная, как и глазки. Ручки у неё были тонкие, мягкие, белые-пребелые, но грудь и шейка ещё белее. Сразу было видно, что она одна из самых красивых девушек в городе и – представьте – ещё не была просватана!

Вся семья отправлялась в лес; корзинку с припасами девушка везла на коленях; бутылочное горлышко высовывалось из-под белой скатерти, которой была накрыта корзина. Красная сургучная головка бутылки глядела прямо на девушку и на молодого штурмана, сына их соседа-живописца, товарища детских игр красотки, сидевшего рядом с нею. Он только что блестяще сдал свой экзамен, а на следующий день уже должен был отплыть на корабле в чужие страны. Об этом много толковали во время сборов в лес, и в эти минуты во взоре и в выражении личика хорошенькой дочки скорняка не замечалось особенной радости.

Молодые люди пошли бродить по лесу. О чём они беседовали? Да, вот этого бутылка не слыхала: она ведь оставалась в корзине и успела даже соскучиться, стоя там. Но наконец её вытащили, и она сразу увидала, что дела успели за это время принять самый весёлый оборот; глаза у всех так и смеялись, дочка скорняка улыбалась, но говорила как-то меньше прежнего, щёчки же её так и цвели розами.

Отец взял бутылку с вином и штопор… А странное ощущение испытываешь, когда тебя откупоривают в первый раз! Бутылка никогда уже не могла забыть той торжественной минуты, когда пробку из неё точно вышибло и у неё вырвался глубокий вздох облегчения, а вино забулькало в стаканы: клю-клю-клюк!

– За здоровье жениха и невесты! – сказал отец, и все опорожнили свои стаканы до дна, а молодой штурман поцеловал красотку невесту.

– Дай Бог вам счастья! – прибавили старики.

Молодой моряк ещё раз наполнил стаканы и воскликнул:

– За моё возвращение домой и нашу свадьбу ровно через год! – И когда стаканы были осушены, он схватил бутылку и подбросил её высоко-высоко в воздух: – Ты была свидетельницей прекраснейших минут моей жизни, так не служи же больше никому!

Дочке скорняка и в голову тогда не приходило, что она опять увидит когда-нибудь ту же бутылку высоко-высоко в воздухе, а пришлось-таки.

Бутылка упала в густой тростник, росший по берегам маленького лесного озера. Бутылочное горлышко живо ещё помнило, как она лежала там и размышляла: «Я угостила их вином, а они угощают меня теперь болотной водой, но, конечно, от доброго сердца!» Бутылке уже не было видно ни жениха, ни невесты, ни счастливых старичков, но она ещё долго слышала их весёлое ликование и пение. Потом явились два крестьянских мальчугана, заглянули в тростник, увидали бутылку и взяли её – теперь она была пристроена.

Жили мальчуганы в маленьком домике в лесу. Вчера старший брат их, матрос, приходил к ним прощаться – он уезжал в дальнее плавание; и вот мать возилась теперь, укладывая в его сундук то то, то другое, нужное ему в дорогу. Вечером отец сам хотел отнести сундук в город, чтобы ещё раз проститься с сыном и передать ему благословение матери. В сундук была уложена и маленькая бутылочка с настойкой. Вдруг явились мальчики с большой бутылкой, куда лучше и прочнее маленькой. В неё настойки могло войти гораздо больше, а настойка-то была очень хорошая и даже целебная – полезная для желудка. Итак, бутылку наполнили уже не красным вином, а горькой настойкой, но и это хорошо – для желудка. В сундук вместо маленькой была уложена большая бутылка, которая, таким образом, отправилась в плавание вместе с Петером Иенсеном, а он служил на одном корабле с молодым штурманом. Но молодой штурман не увидел бутылки, да если бы и увидел – не узнал бы; ему бы и в голову не пришло, что это та самая, из которой они пили в лесу за его помолвку и счастливое возвращение домой.

Правда, в бутылке больше было не вино, но кое-что не хуже, и Петер Иенсен частенько вынимал свою «аптеку», как величали бутылку его товарищи, и наливал им лекарства, которое так хорошо действовало на желудок. И лекарство сохраняло своё целебное свойство вплоть до последней своей капли. Весёлое то было времечко! Бутылка даже пела, когда по ней водили пробкой, и за это её прозвали «большим жаворонком» или «жаворонком Петера Иенсена».