Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 8)

– Ваш билет! – властно потребовали они в три голоса. От наглого многоголосья заложило в ушах.

– А зачем вам билет? В салон роскоши бесплатно должны пускать, – наивно предположила я, но оказалась не права, предположение обошлось мне ровно в тысячу рублей. Теперь-то я знаю, сколько стоит пропуск в рай.

5

В восьмом павильоне витали ароматы дорогих духов, сверкали драгоценные камни, пламенея мистическими языками пещерных огней. В выставочном зале красовалась продукция всех ювелирных салонов России. «Так вот почему «салон роскоши!» – ахнула я, подбегая то к одному вернисажу, то к другому. Вокруг: шик, блеск, красота. Терпеть не могу украшения, но собранные в одном месте, драгоценные камни имеют свойство притягивать к себе взоры даже завзятых пессимистов. «Русские самоцветы», «Российские рубины», «Салон роскоши»: яркие и блестящие названия манили к себе, зазывали, обещая другую, незнакомую и райскую жизнь. Торгующие предприятия устраивали розыгрыши и лотереи. В толпу жаждущих получить хоть что-то задарма вписалась и я, имевшая в кошельке несколько сторублевок, как раз на маршрутное такси до дома. «Вдруг я что-нибудь выиграю», – наивно подумала я, загоревшаяся вдруг желанием выиграть сразу миллион. Как в сказке: «Хочу быть столбовою дворянкой!» Небрежным жестом взяла анкету и заполнила какие-то цифры.

– Барышня! – окликнули сзади. Я оглянулась, рядом со мной никого, чуть поодаль дама в норковом манто. Ей давно перевалило за определенное количество лет, судя по толстому слою макияжа на фарфоровом лице.

– Барышня! Это я вам, – меня схватил за руку администратор, – вы выиграли. Держите! – он торжественно вручил мне какой-то журнал.

– Что это? – я отдернула руку. Вообще-то, я не игрок по природе и не верю в добрые выигрыши. Если приходится участвовать в чужих играх, стараюсь играть по правилам, но своим правилам, не навязанным. Журнал упал на пол. Выставка «Российские рубины». Огромные буквы золочено сияли на обложке журнала.

– Это ваш выигрыш, панорама нашей выставки. – Администратор, юркий, больше похожий на молодого угря, чем на административного работника, поднял журнал с полу и сунул его мне под руку.

– Буклет, что ли? – Я прижала журнал к боку, но он все норовил выскользнуть из-под мышки.

– Если хотите, пусть будет буклет, – гордо произнес администратор, извиваясь надо мной угрем.

«Совсем как пиявка», – подумала я и повела носом. Привычка у меня такая, все на нюх определяю.

– Вам крупно повезло, – добавил администратор-пиявка.

– Вы бы лучше мне какой-нибудь бриллиант подарили. А то буклет какой-то, зачем он мне? – Я повозила рукавом, пытаясь закрепить журнал.

– В следующий раз, если вы примете участие в розыгрыше, вы получите вот это, – администратор метнулся к прилавку и достал роскошную книгу в темной суперобложке с золотыми буквами «Российские рубины».

– Следующего раза не будет! – крикнула я и шагнула к выходу. В раю хорошо, а на работе лучше. Перед глазами возникла гневная физиономия Юрия Григорьевича. Он уже обыскал все здание управления и наверняка принялся за другие маршруты и координаты. Если не приеду вовремя, полковник поднимет всех по тревоге. Ничего, изучу каталог выставки на рабочем месте. Так будет спокойнее и мне, и начальству!

6

До управления доехала благополучно, к моему служебному счастью, пробок не было. Прошмыгнула тенью мимо дежурного, заклиная, хоть бы ничего не заметил. Тени исчезают вовремя. И на этажах никого. И в управлении пусто. Будто все вымерли мне на радость. Я угрем проскользнула за монитор, уселась и обрадовалась, словно целый век здесь сижу. А где же Юрий Григорьевич? Стол начальника желтел пустым полем, вообще-то, он никогда не оставляет документы на столе. С лейтенантских лет полковник соблюдает режим секретности. Все в сейфе, все под замком, под гербовой печатью. Карта уныло завывала и моргала красноватой лампочкой, словно у нас Новый год, а у нас совсем не Новый год. Завыванье лампочки означает, что в городе кого-то грохнули, завалили, замочили, то есть убили человека, насильственно лишив его жизни. «Самое ценное у человека – это его жизнь», – подумала я, с трудом дотягиваясь до кнопки.

Если кнопку отключить вовремя, карта перестанет выть, если упустишь время, лампочка заморгается еще на неделю, чередуя подмигиванье с элементами завыванья. Кажется, на сей раз время безнадежно упущено. Теперь целую неделю придется жить в состоянии непреходящей тревоги.

По всей видимости, Юрий Григорьевич выехал на происшествие, вернется злой и нервный. Надо заранее провести аутотренинг по сохранению самообладания. Что бы такого сделать? Ах, да… Необходимо исправить докладную записку, изобразив бурную деятельность. А как же каталог? Ничего страшного, подождет. Каталог салона роскоши придется изучать вечером. Может быть, придут на ум новые идеи по поводу странной записки Гриши Сухинина.

– Гюзель Аркадьевна, где вы так долго прохлаждались? Я вас обыскался, – полковник материализовался в кабинете, словно джинн из бутылки. Я и не заметила, как он входил в кабинет. Невиданная энергия у полковника, он даже стены умеет раздвигать.

– А вы где были, Юрий Григорьевич? Я сижу тут, вся в работе, упахалась вся, вспотела аж, – я сделала робкую попытку отразить натиск старшего начальствующего состава. Попытка, кажется, удалась.

– Где я был? – вопросом на вопрос отвечает полковник и как-то странно посмотрел на меня, охватывая взглядом мой живот, грудь, всю целиком.

Я сжалась в комок, пытаясь уйти от настырного, ощупывающего взгляда. Очень странный взгляд. До сих пор полковник не был замечен в психических отклонениях, по крайней мере, до этой минуты.

– Я был в одной квартире. Там женщину убили. Астенического телосложения. Возраст такой же, как у вас. У нее распорот живот, вот отсюда и до сюда, – Юрий Григорьевич провел рукой по кителю, демонстрируя разрез у женщины, – и знаете, Гюзель Аркадьевна, что я заметил?

– Что, Юрий Григорьевич, вы заметили? – мне захотелось отвернуться. Спрятаться бы где-нибудь! Иногда я бываю слишком слабонервной. Я не люблю физиологические подробности. А ведь многие уверены, что у меня вместо сердца кусок асфальта.

– У нее в животе толстый слой жира, очень толстый, – Юрий Григорьевич внимательно вглядывается в меня, видимо, хочет испытать на прочность. Полковник решил проверить, как чувствуют себя дамочки, когда им демонстрируют действия убийцы-маньяка?

– Убийство на сексуальной почве? – прищуриваюсь я, исподволь передразнивая полковника. Никого не должно интересовать, что у меня внутри: тонкости, чувства, эмоции, пласты жира… Главное, никогда не показывать виду, что ты не можешь выносить всякие человеческие мерзости.

– А у вас в голове только один мотив – сексуальный! – Юрий Григорьевич махнул рукой и потерял ко мне всякий интерес.

Он подпрыгнул и дотянулся до кнопки. Лампочка погасла и включилась снова. Теперь она светится ровным нежно-розовым цветом, совсем как в новогоднюю ночь. Не понимаю, почему эта кнопка так высоко, наверное, чтобы только я одна не могла до нее дотянуться.

– Кто эта женщина? – Мне не нравится, как я разговариваю с начальством.

Очень хочется вернуть старые добрые дни. Как хорошо нам работалось до Тихвинской командировки.

– Клава. – Юрий Григорьевич задумчиво уставился в телевизор. «Наверное, переваривает увиденное. Все мужчины – маньяки!», – со злостью подумала я.

– Почему – Клава? – спросила я.

Мой голос натянулся, как струна, готовая лопнуть. Имя Клава для меня – вечный прикол. Клава она всегда Клава. В любой ситуации. Я не имею в виду Клаудиа Шиффер. И Клаудиа Кардинале.

– Клавдия Михайловна Николаева. Женщину так звали. Одинокая женщина, сорок лет, любовников не имела, в браке не состояла, детей тоже нет. Судя по всему, убийцу она знала, впустила в квартиру, отключила сигнализацию. Они выпивали, на столе две рюмки, пустая бутылка из-под джина. Клавдия лежала на кровати, видимо, уже уснула, в это время ей располосовали брюшную полость.

– А кто? Если мужа нет, любовников нет. Кому понадобилось разрезать на части одинокую женщину? – любопытно было бы узнать, почему женщину убили.

– В квартире все вещи целы, ценности, деньги, много денег, аппаратура, шубы, все на месте, – полковник настойчиво изучал ведущую модной телепрограммы. Он явно рассматривает тонкости женского телосложения. Нет, чтобы обсудить со мной все детали преступления.

– Откуда вы знаете, что все на месте? – спросила я.

Я задвигала губами и наморщила лоб. Мне так легче думается.

– Подруга у нее есть, Коровкина Людмила Борисовна, она заявила, что вещи и ценности на месте. Вот какие дела происходят на свете, Гюзель Аркадьевна, пока вы прохлаждаетесь неизвестно где. – Юрий Григорьевич оторвался наконец-таки от телевизора и повернулся ко мне. Под его взглядом стало нестерпимо стыдно за подростковое поведение, и действительно, не солидно, не по-взрослому я себя веду. Вместо того чтобы заниматься делом, сижу тут, копаюсь в собственных комплексах.

– Несолидно, несерьезно вы себя ведете, Гюзель Аркадьевна. Стыдно и больно за ваше поведение, – подхватил Юрий Григорьевич мои тайные мысли.

– Я больше не буду, – тонким голоском пробормотала я. Лучше бы ничего не говорила. Иногда молчание полезно для здоровья.