Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 10)

На кухне допила остывший кофе, посмотрела на журнал «Российские рубины», валявшийся на полу, и рассмеялась. Смеялась долго, смачно, с удовольствием, смещая ночные страхи в бурное веселье. От хохота даже схватилась за живот и тут же замолчала. Я вспомнила, что у женщин астенического телосложения на животе толстый слой жира.

«Ну и черт с ним, с жиром! – вслух произнесла я, успокаиваясь. – Без жира у нас замерзнуть можно. Климат в стране суровый».

Страхи исчезли. Я прислушалась к себе. Настроение вроде ничего, бодрое. Я люблю просыпаться жизнерадостной. Сам черт мне тогда не страшен. Даже если он посылает мне послания по небесному Интернету в виде глянцевых буклетов. Я бросила в рот два сухарика, быстро собралась и поехала на работу на маршрутке. Моя машина в автосервисе уже месяц. Все мои деньги вбуханы в автолюбимицу. Она там наряжается, а я голодаю, питаюсь сухарями и езжу на муниципальном транспорте. Ничего, потерплю. Все равно приеду раньше Юрия Григорьевича, чему он весьма удивится. И вполне возможно, похвалит. А доброе слово и кошке приятно!

7

Сегодня на столе Юрия Григорьевича уютно светилась лампа под широким зеленым абажуром. Он всегда включает эту лампу ранним утром, что означает – полковник уже в действии. Полковник – перпетуум мобиле нашего управления. Включенная лампа, стол с разбросанными документами – все ясно, в ГУМВД аврал. Значит, покой нам только снится. Все будут носиться как угорелые, с полубезумными глазами, отдавая бесчисленные указания направо и налево. Я спокойно открыла сейф и угрюмо пошевелила находившимися там предметами. Первым делом осмотрела пистолет, свежесмазанный, чистенький, он сразу пошел мне в руки, как котенок. Наверное, чувствует, что настал его час. Затем вытащила записку Сухинина и принялась разгадывать кроссворд. Совершенно ясно, что «топ» – это не топ-модель, а топаз, «руб» – не рубль, а рубин, «изум» – не изюм, а изумруд, Кл. М. Н. – Клавдия Михайловна Николаева, а вот что такое 0,005 г калиф, так и не отгадала. Не дали возможности отгадать, мозг – организм животрепещущий, ему необходимо сосредоточиться. А как тут сосредоточишься, если в кабинет влетает достаточно крупный мужчина пятидесяти лет и басом кричит: «Гюзель Аркадьевна, вы опять опоздали!»

– Какая наглость! – невольно вырвалось у меня. Вольно или невольно, но свою честь надо отстаивать. Принцип дорогого стоит, а я не поступаюсь принципами.

– А почему вы не прибыли по «тревоге»? – полковник не обратил внимания на мой защитный выпад и продолжал орать, швырнув на стол очередную порцию документов. Я проследила взглядом за полетом бумаг и у меня сразу заныли зубы.

– А что, у нас «тревога» была? – Я напрягла память и вспомнила, что вчера отключила телефон, чтобы спокойно поразмышлять, а нам категорически запрещено отключать телефоны в нерабочее время. Нам по рангу не положено.

– «Тревога» не была! «Тревога» и сейчас в действии! И ее никто не отменял! – все возгласы на повышенных тонах, и с нервом. – Почему вы опоздали?

– Телефон вечером отключила, а включить забыла, – так вот почему меня мучили сны ужасов, потому что я изолировала себя от внешнего мира.

Теперь оправдывайся перед ним. Да все без толку, для оправданий время ушло. А ведь на работу летела на всех парах, думала, что моим находкам обрадуются, но здесь меня явно не поняли. Пришлось презрительно фыркнуть и быстренько усесться за объяснительную записку. Надо срочно изобразить мученицу и страдалицу. Прошлись по моей тощей спине граблями, прошлись, да, с удовольствием. Вампиры! Что бы такое написать? А-а, знаю, что: «Дорогие начальники, память у меня девичья, бывает, что телефон забываю включить». Я вошла в образ страдалицы и, скорбно поджав губы, протянула полковнику изготовленную на скорую руку объяснительную записку. Берите, ешьте меня, разбивайте грабли о мою спину, хоть масло пахтайте, но лучше отстаньте. По-хорошему.

– Положите на стол, – сказал Юрий Григорьевич. По его бурчанью я поняла, что нет мне прощения во веки веков. Ему попало от генерала за мое опоздание. Вот ведь как бывает, человек спешит на службу, а в его отсутствие косточки несчастного сотрудника нещадно перемывают, в клочья раздирая его честную фамилию. Я представила, как полковник отстаивает мою честь перед генералом, и поморщилась. В душе полнейший дискомфорт. Наверное, сказал, что была в командировке, сейчас задерживаюсь, дело молодое, но скоро явлюсь пред светлые очи. Меня даже передернуло от отвращения. Полковник у нас хороший. Вечно на всех кричит, но всегда за нас заступается. Что ж, теперь я сама покорность. Ни слова поперек, только вдоль. Надо доложить Юрию Григорьевичу результаты моего ночного бдения, пусть мужчина порадуется.

– Товарищ полковник, – я умильно улыбнулась, лучше вовремя подлизаться, – вчера я была на выставке «Петербург – салон роскоши». Выиграла в лотерею каталог выставки «Российские рубины».

– Плачет по вашу душу дисциплинарное взыскание, – проворчал Юрий Григорьевич чуть теплее, он немного оттаял, – мало того, что по «тревоге» не прибыли вовремя, так вы еще в рабочее время по выставкам ползаете.

Если не обращать внимания на различные инсинуации вроде этого мерзкого «ползаете», тогда наши отношения могут войти в прежнее русло, чего я и добивалась.

– Вечером отключила телефон, чтобы отдохнуть и почитать журнал, и смотрите, что я нашла! – воскликнула я, подсовывая каталог и записи прямо под нос Юрию Григорьевичу.

– Гюзель Аркадьевна! Неужели у вас получилось? А почему вы не написали рапорт? Никакой штабной культуры, забыли, как оформляется документ? – В интонации полковника завибрировали веселые нотки.

Это хорошо. Полковник сейчас начнет вспоминать боевую молодость. Я развеселилась. Юрий Григорьевич уже простил меня. У нас снова мирные, дружеские, товарищеские отношения. Мужчина победил женщину. Его версия подтвердилась, а я не верила до последней минуты. Теперь все будет хорошо. В первую очередь надо доложить информацию генералу. После этого мы сможем начать расследование, но прежде известив об этом начинании отдел Королева. Без него не обойтись. Иначе мы породим внутриведомственную войну, а этого нельзя допустить. Расследование производится в рамках уголовного дела, все процессуальные действия санкционируются прокурором, и в итоге мы сможем найти убийцу даже в стоге сена. Разумеется, если этот самый стог сена ассоциировать с современным безумным миром, а убийцу с иголкой. Наш третий член компании, заместитель начальника отдела, тоже полковник, улыбаясь, иронически посматривает в нашу сторону. Виктор Владимирович никогда не вмешивается в наши ссоры, полагая, что мы достаточно мудры, чтобы договориться без вмешательства третейского судьи. Обычно он тихо сидит в своем закутке, выглядывая оттуда, когда наши перепалки с Юрием Григорьевичем достигают апогея.

– С чего начнете расследование, Гюзель Аркадьевна? – Полковник будто прирос к моему плечу. Он явно сгорает от нетерпения в ожидании, когда я закончу описания моих похождений по «Ленэкспо» и Тихвинской автобазе. А мне надо связать в одно кружево ДТП в Тихвине и убийство Клавдии Николаевой. Он уже изготовился схватить незаконченный рапорт, чтобы помчаться к генералу. Я терпеть не могу, когда кто-нибудь торчит за моей спиной во время работы. У меня сразу начинают плавиться мозги, и для того, чтобы благополучно дописать рапорт, мне надо сильно напрягаться.

– С «Петромебели». Отдам вам рапорт и поеду. С вашего разрешения, товарищ полковник?

– Не разрешаю. Не имею полномочий. Потерпите немного, сейчас вам выпишут разрешение, – сказал Юрий Григорьевич. Он не сказал, промурлыкал. Потом схватил рапорт, прочитал и снова подсунул мне под руку, – подписи вашей не хватает. Подпишитесь.

– Самое главное забыла, – я размашисто расписалась, не забыв указать звание.

– Получили бальзам, Гюзель Аркадьевна? Бальзам от одиночества, – ухмыльнулся Юрий Григорьевич и дематериализовался вместе с моим рапортом. Последние слова долетели до моих ушей уже из коридора. Рапорт о моей неявке на «тревогу» сиротливо валялся на столе, забытый и попранный.

– Бальзам для одинокой женщины, – строго поправил Виктор Владимирович.

– Какая разница! – воскликнула я, натягивая полушубок.

Дубленый полушубок – моя дамская гордость. В нем не холодно в суровый мороз, и не жарко в оттепель. Иногда я подумываю, а не начать ли компанию дефиле дубленых полушубков в июльскую жару? Уж очень мне идет полушубочек. Почему я решила начать набег с «Петромебели»? Не знаю почему, и никто не знает. Даже умудренный тридцатилетним служебным стажем Юрий Григорьевич. Справедливости ради могу сказать, что нормальный оперативник начал бы с «Ленэкспо», ведь именно там работала Клавдия Михайловна Николаева. По факту ее убийства возбуждено уголовное дело, к которому «Петромебель» ровным счетом не имеет никакого отношения, но я выбрала «Петромебель», Сухинин там работал, и его гибель была первой в очереди убийств. Почему смерть Николаевой оказалась второй по очередности? Это я узнаю, соединив две ниточки в один клубочек. В перестройку корпорация умело подобрала под себя мелкие предприятия, с годами превратившись в мощный оплот капитализма, и чтобы туда проникнуть, нужны такие же мощные пропуски. Особый мандат мне может вручить только генерал, но я не могу долго ждать. «Сама пробьюсь, – подумала я и заглянула в сейф. Во мне боролось смутное желание нацепить заплечную кобуру, чтобы увереннее себя чувствовать под защитой верного Макарова. – Ха! С пистолетом и дурак пробьется».