Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 12)

– Я позвонил в убойный отдел и договорился с Королевым, что мы будем работать вместе. Обмен информацией и взаимное сотрудничество. В убойном согласились, но как только услышали, что это будет Юмашева, схватились за голову. Так что могу тебя огорчить, большой радости от сотрудничества с тобой никто не проявил.

Юрий Григорьевич редко называет меня на «ты». Это бывает в двух случаях: когда он слишком зол на меня или когда хочет реализовать новую идею с моей помощью. Пришлось cтиснуть зубы, чтобы пережить обиду. Надо бы изобразить жертвенную готовность, это иногда помогает.

– Ты, как всегда, торопишься и делаешь ошибки, но я не хочу тебя останавливать. Чем больше ты набьешь шишек, тем больше наживешь опыта. Скажи, пожалуйста, ты изучила результаты медицинского исследования трупа Сухинина? Провела почерковедческую экспертизу? Надо было сравнить почерк Сухинина с этой запиской. Ведь ничего не сделала! – полковник торжествующе посмотрел на меня. – С чего ты начала работу в Тихвине? С деда! А надо было начать с изучения материалов уголовного дела. Что там может найти гаишник? Ничего. Он, наверное, и не читал результаты медицинского исследования, – Юрий Григорьевич встал и быстрыми шагами начал измерять расстояние от окна до моего стола. – Ты всегда работаешь на эмоциях. Это правильно, без этого не обойтись в нашей работе, но нельзя забывать, что интуиция, чувства, эмоции – не главное. Главное в нашей работе что? Разум и логика! – полковник погрозил мне пальцем. – Почему ты помчалась на «Петромебель»? Я мог бы остановить тебя, но не сделал этого. Думаю, пусть проветрится, помучается, может, толк и выйдет.

– Одна бестолочь останется, – я пыталась шутить. Назидательный тон в голосе начальника действует на меня как стимулятор.

– Может быть, вы и правы, Гюзель Аркадьевна. – Юрий Григорьевич перешел на обычный вежливо-безразличный вариант беседы. – Я думаю, вам нужно начать с проведения экспертизы. Если записка написана рукой Сухинина, тогда можно подумать о направлениях поиска.

– А результаты медицинской экспертизы запрашивать?

– Разумеется! – чуть не закричал полковник, но сдержался. – Без лишних вопросов нужно было это сделать.

– Но это очень долго, – строптиво возразила я.

– А кто виноват, что вы прохлаждались в командировке с Линчуком. Кушали чебуреки и пельмени, – стул под Юрием Григорьевичем угрожающе заскрипел.

Полковник уже сидел за своим столом, продолжая вычищать хлам из ящиков. Сейчас он мне напоминал комиссара милиции из старых фильмов.

– Картошку мы с Линчуком ели, отварную, но в мундире, – проворчала я, злясь на весь белый свет.

Злиться надо было на самое себя, понадеялась на гибэдэдэшного инспектора, думала, он изучит дело и найдет погрешности. А оно ему надо? Почему я сама не посмотрела дело? Понадеялась на специалиста, лучше меня разберется, он же специалист. Думала лишь о том, чтобы Иннокентий Игнатьевич больше жалобами не швырялся. Вот и получила по темечку. Теперь нужно что-то сделать, чтобы исправить положение. Первым делом запросить результаты экспертизы, во-вторых, найти еще какое-нибудь письмо, написанное Гришей собственноручно, и отправить в экспертно-криминалистическое управление. На все это уйдет месяца два-три. При учете моей неуемной энергии срок можно сократить до месяца.

Я глянула на календарь, через месяц будет двадцать шестое февраля, к этому времени надо успеть сделать максимум полезной работы: вернуть утраченный авторитет и найти убийцу. Что еще для счастья нужно? Это же бальзам для одинокой дамской души.

9

Иннокентия Игнатьевича долго уговаривать не пришлось. На следующий день он приехал в Петербург. Ровно в десять часов утра он уже мучил постового милиционера, требуя, чтобы тот немедленно отыскал Гюзель Аркадьевну Юмашеву. Дежурный нашел меня на совещании, долго препирался с инспектором, сопровождавшим секретное собрание, наконец, выудил меня из душного помещения. Когда я с трудом пробралась сквозь ноги сотрудников и ряды кресел, дежурный приказал срочно разобраться с бушующим дедом. Я спустилась к главному входу и издалека увидела Иннокентия Игнатьевича. Он громко пререкался с молоденьким постовым, с грозным видом наступая на безусого парнишку в форме.

– Иннокентий Игнатьевич, здравствуйте. Не ругайтесь с сотрудником, он при исполнении. Постовой выполняет свой долг. Идемте в переговорную, – я схватила старика за рукав ветхого пальто и увлекла за собой в комнату для посетителей. – Привезли письма? Отдайте мне, я вам все верну после экспертизы. Слово даю! – я прижала обе руки к сердцу, чтобы выглядеть убедительнее.

– Гюзель Аркадьевна, кроме этих писем у меня ничего не осталось от Гриши, – старик чуть не заплакал, прижимая конверты к груди.

– Когда он их написал? – я разбирала старые затертые конверты.

– Из армии еще писал.

Как мне было жаль старика, глаза слезятся, нос мокрый. Жуть. До чего унизительна старость!

– Как это – из армии? А свежих разве нет? – От огорчения все конверты выпали из моих рук, рассыпавшись веером по полу.

– Нееет, свежих нет. А зачем? Он ко мне сам приезжал из Питера, – старик бросился поднимать бесценные письма.

– Гриша что-нибудь рассказывал вам о своих знакомых? Может, у него любовница была? Или подруга? Он же молодой мужчина! – спросила я, слегка шарахнувшись от разъяренного старика. – У него были женщины? Не один же он жил.

– Один! Сухинины не болтаются почем зря, – жестко отрезал Иннокентий Игнатьевич, резко взмахнув рукой. Жест явно означал, что более бестолковой женщины, чем Гюзель Аркадьевна, он в жизни не встречал. – Сухинины женятся раз и навсегда, а просто так не болтаются, – строго добавил он, подтверждая моральную устойчивость семейного клана Сухининых.

– Ну, хорошо, Иннокентий Игнатьевич, договоримся так, если у меня будут новости, я вам сразу позвоню.

– Договорились, – буркнул старик и поковылял к выходу.

Ссутулившаяся спина, некогда прямая, шаткая походка, весь горестный вид деда говорил о нестабильности в этом мире. «Его внуку еще бы жить да жить, а вот, получите, старик живой, хоть и еле ноги волочит, а молодого парня нет, – подумала я, но тут же резко оборвала себя. – Опять не о том думаешь, о нестабильности, о разрушенных ценностях, вместо того чтобы действовать по плану».

А план мой был до гениальности прост. Я решила всю трудную и монотонную работу свалить на оперативников убойного отдела. У них больше сорока сотрудников. Пусть изучают дело. Они могут затребовать уголовное дело из Тихвина и исследовать полностью медицинскую часть. Если найдут несоответствия в деле, то в связи с вновь открывшимися обстоятельствами также могут потребовать эксгумации тела Сухинина. Чем не гениальная идея?

10

Испокон веку опера из убойного отдела упорно игнорировали меня, вообще они органически меня не переваривают за нестандартные выходки. У них несварение желудка при звуках моего имени. Им трудно и сложно, а я вечно путаюсь у них под ногами. Вот они и злятся. При встречах со мной в управлении оперативники изображают бурную радость, мгновенно затухающую при моем исчезновении. А когда я появляюсь на четвертом этаже, оперов начинает тошнить и мутить. Если в епархии убойного отдела промелькнула моя тень, значит, у меня появились новые сногсшибательные идеи, что в корне меняет наши сложные взаимоотношения. Особенно дергается один из сотрудников, самый главный из них – начальник отдела Владимир Федорович Королев. Он нервно крутит головой, словно пытается кого-то увидеть за моей спиной. Там никого нет, это я точно знаю. Сзади белая ровная стена и высматривать в ней нечего, но Королев все равно тупо пялится в эту стену, делая вид, что вникает в суть моего изложения.

– Королев, ты не слушаешь меня? Я же дело говорю! – Я припустила петуха в голосе от возмущения. По коридору гулко разнеслось эхо.

– Слушаю, слушаю вас, товарищ штабная крыса. – Королев перевел взгляд со стены на меня.

Я замаскировала ненавидящий взгляд за очками, гневно сверкнула стеклами, но тут же отлипла от стены, напирая всем телом на Королева.

– Сам такой, клерк от уголовного розыска. Сидишь тут, штаны просиживаешь, уголовные дела изучаешь. Даже в командировки не ездишь. Я сама дело запрошу. Да пошел ты, сам знаешь куда! – и мои каблучки звучно отстучали внутриведомственный скандал.

– Куда ты, Гюльчатай? Я же пошутил, – крикнул Королев мне вдогонку.

Каблучки немедленно прекратили бойкий стук, словно раздумывали, дальше скандалить или пойти все-таки на мировую?

– Ладно, давай мировую! – Я стараюсь говорить веско, передразнивая Королева. – Ты запрашиваешь дело, вникаешь в результаты медицинского исследования, а потом вместе смотрим, что делать. Идет?

– Это будем посмотреть. – Королев играет словами, словно боится потерять мужское достоинство. По-моему, все мужчины нашего управления с утра до ночи озабочены угрозой утраты того самого уникального достоинства. Да на месте оно, на месте.

– Ладно, будем так будем, посмотреть так посмотреть. Идет! – каблучки уверенно застучали по направлению к лифту. Главное, осуществить гениальную идею, а там, там – будем посмотреть! Цитирую Королева. Теперь осталось съездить к экспертам. Беру с собой записку и письма Сухинина, ну, не почтой же отправлять. Идентифицировать почерк довольно сложно, для этого подозреваемый обязан быть живым. Он должен написать много-много букв под диктовку оперативника или следователя. Григорий Сухинин давно на кладбище. Писать диктант некому. К тому же Сухинин – не подозреваемый, а потерпевший. Понятно, что без прописанных под диктовку букв никакой стоящей экспертизы не получится. Записка с мелкими закорючками и письма, написанные больше десяти лет назад, – вот и все, что у меня было в руках. Я везла вещдоки в отдельном пакете, слишком мало для эксперта, но я знаю одного уникального эксперта, ему все по плечу. Это Миша Белкин. Хороший парень. Если его ласково попросить, он что-нибудь наскребет, даже из письма двадцатилетней давности. За эти годы Белкин давно мог стать начальником экспертного управления. За мягкосердечность его все любят, но в должности не повышают, словно на должности начальника интеллигентность не обязательна.