Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 13)

– Миша, ты меня любишь? – Я наспех строю кокетливую улыбку и бросаюсь навстречу Белкину.

У меня есть огромный недостаток – я никогда не звоню заранее, чтобы договориться о встрече. Единственное, что умудряюсь сделать, – изучаю график работы специалистов. Люблю внезапность, она кого хочешь заставит чудеса творить.

– Очень! – Белкин при встречах со мной смущается и предательски краснеет. Миша не ожидал меня увидеть. Покраснение лица означает, что сработал принцип внезапности.

– Миша, говорят, ты женился, – я действую методом шоковой терапии с разбегу. С налету. Принцип внезапности должен согнать смущение с румяного Мишиного лица. Он, несмотря на возраст и стаж, по-прежнему румян и свеж, а все потому, что не курит.

– Да женился, женился я, – смущенно пробормотал Белкин и опустил голову.

Он покраснел еще больше, словно женитьба сотрудника органов приравнивается к совершению должностного преступления.

– Мишка, ты краснеешь, как красная девица. Тебе сколько лет? – Я засмеялась, а ведь приехала с серьезными намерениями. Серьезнее не бывает.

– Столько же, сколько и тебе, – пробормотал вконец смутившийся Белкин, – а ты какая была, такая и осталась.

– А ты хочешь, чтобы я превратилась в седую и косматую старуху?

Надо срочно осваивать пространство. Мне уже понятно, что придется помучиться с экспертизой. Пока объясню в чем дело, часа полтора пройдет. Надо быстрее приводить его в чувство, а как? Применить метод шоковой терапии на практике? Нужно озадачить его какой-нибудь трудноразрешимой задачей, тогда он сразу войдет в рабочее состояние.

– Не хочу, оставайся такой же, – милостиво разрешил Белкин и приобрел обычное настроение.

– Миша, у меня к тебе дело государственной важности, – я старалась говорить шепотом, чтобы придать нашей беседе некую интимность. – Надо сличить почерки и установить, кто написал вот эту вещь, – я бережно достала из конверта замусоленное руками и временем единственное вещественное доказательство. – Это письма десятилетней давности, это записка, найденная на теле того же человека.

– А где направление? – Белкин вытаращил на меня по-детски наивные глаза. Дружба дружбой, а служба службой.

– Миша, ну до чего ты душный! Вот тебе запрос, вот тебе направление. Генерал сам подписал, не поленился. Учти, это поручение самого генерала! Работай, Миша, работай, – я уселась в низенькое креслице возле Белкина и прикрыла глаза. Надо немного потерпеть, пока он присмотрится.

– А что с ним случилось? С трупом, а не с генералом, – Белкин, нацепив лупу, принялся колдовать над письмами.

– Наезд на трассе неустановленным лицом. Есть подозрения, что наезд совершен не случайно. Работай, Белкин.

– А у кого такие подозрения? У тебя одной, что ли? – Белкин он и в Африке Белкин. Не смог удержаться от иронии. Всем известна моя привычка всех и вся подозревать. Что тут поделаешь, почти все опера заражены манией преследования. Это профессиональное заболевание.

– Белкин, ты ошибаешься. Подозревает мой начальник, а с начальством, как ты знаешь, не поспоришь. Работай, Белкин, работай!

Белкин засопел над своим столом. Маленького роста, кругленький, упитанный, с розовыми щечками, Миша всегда напоминал мне поросенка Хрюшу. Так же по-детски наивно задает вопросы и таращит глаза, но за круглыми глазками прячется творческое вдохновение и талант. Я тихо сидела, не шевелясь, в своем креслице, боясь нарушить творческий процесс. «Пусть он поколдует, мешать не буду, – подумала я, стараясь не вникать, что надо будет сделать, если Белкин сможет установить почерк? Если вдруг окажется, что письмо и записка написаны рукой Сухинина? Черт с ним! – шумно выдохнула я вслух. – Будет проблема, буду решать. Зачем ломать голову, если проблемы пока нет».

Я свернулась клубочком и уснула. Сны меня не беспокоили, наверное, мистические явления боятся экспертов и не заглядывают в их края.

– Проснись, замерзнешь, – я очнулась от легкого тычка в спину. Белкин, улыбаясь, накрывал на стол. – Пока ты спала, я уже в магазин сбегал.

– Да ты что! А я ничего не слышала, спала, как ребенок, без сновидений. Зачем ты в магазин бегал? Это я должна тебя угощать, – настала моя очередь краснеть.

Если уж обратился с просьбой к старому товарищу, непременно сбегай в магазин, чтобы угостить коллегу на славу. Так положено по уставу, естественно, неписаному. Автор закона неизвестен. Бездарные потомки утратили славное имя летописца добрых традиций. Белкин, покрываясь румянцем, робко сказал: «Гулька, я же мужчина, за встречу должен проставиться». Я почти умерла от любопытства, но побаивалась спросить о результатах исследования. Если спрошу, нарушу устав того самого автора, имя которого осталось неизвестным. В кабинет неслышно подтянулись сотрудники экспертного управления. Бесплотными тенями, тихо и незаметно, они окружали стол, заставленный едой, пока не оккупировали его окончательно. Белкин возмущенно заорал: «Не трогайте, это не для вас, это для Гульки!» – и куда только румянец подевался. Он еще и орать мастер. Пришлось взять бразды правления в свои руки.

– Коллеги, приступим, а то сейчас Шашунов унюхает своим экспертным носом запах алкоголя и примчится, чтобы разогнать нашу шайку-лейку. Он с экспертов начинал?

– Да, да, – загалдели эксперты, дружно наваливаясь на маринованные огурчики. Сейчас они не боялись никого, ни Шашунова, ни генерала. Что есть начальственный гнев по сравнению с маринованными огурчиками? Сейчас все сметут, надо успеть перекусить, в конце концов, Белкин для меня старался. Я раздвинула каменные спины экспертов и принялась за угощение, ничуть не смущаясь, что поглощение пищи происходит в разгар рабочего дня, в экспертно-криминалистическом управлении среди ведомственных сослуживцев.

– Гуль, покажи пушку, – вдруг пристал Коля Удалец, да, да, у него такая фамилия. Коля Удалец, эксперт, капитан. После неудачи на «Петромебели» я везде бегаю с пистолетом, он придает мне уверенность. Я отцепляю пистолет и даю подержать Удальцу, затем оттаскиваю Белкина в угол и многозначительно спрашиваю: «Миша, ну что? Чей почерк, Сухинина?»

– Нет, это не его почерк. – Белкин поморщил гладкий лоб. Ему не хочется огорчать меня. Почерк в записке неидентичен почерку Сухинина…

– Да ты что! – все мои версии летят к чертям собачьим.

Наверное, это к лучшему. Вдруг раздался сильный хлопок. Я сжалась, с ужасом понимая, что это не хлопок, а выстрел из пистолета «Макаров». Белкин в углу, я спиной к застолью. Страшно обернуться, боюсь, что это новый труп. Веселье стихло. В кабинете наступила мертвая тишина. Мы с Белкиным мумифицировались в углу от страха, но тут в кабинет ворвался сам Шашунов. Он подлетел к столу, затем оглядел бешеным взором всех присутствующих, неожиданно скакнул в угол и резко дернул меня за плечо. Все это эксперты рассказали мне чуть позже, в самом конце приключения. В тот момент я ничего не видела, думала, Шашунов меня побьет. Или убьет. Или обматерит. Но не случилось ни того, ни другого, ни третьего. Когда Шашунов понял, что все живы и здоровы, то уселся за стол и налил себе рюмку коньяка, залпом выпил и ушел. Все это он проделал в молчании. Мы быстро убрали остатки пиршества со стола, вылили остатки злополучного коньяка в раковину. После этого все шумно расхохотались.

– Ты, Удалец, балда, у меня же всегда патрон в патроннике. Ствол нужен для защиты, а не для нападения, это тебе не игрушка, – я поправила кобуру и усмехнулась. – Вот если бы ты замочил кого-нибудь, не ходить бы мне никогда в полковниках.

– А ты, что, полкана получила? – загалдели эксперты.

Очередное звание – тема для нас животрепещущая и болезненная.

– Нет, но собираюсь! – гордо изрекла я, размышляя, будет Шашунов шум поднимать или сделает вид, что ничего не заметил. Наверное, сделает вид, что ничего не произошло. Иначе ему несдобровать, генерал у нас вспыльчивый. Всем известен его шумный характер. Мне достанется на орехи, но и Шашунову отломится еще больше, чем мне. Шум, гам, служебное расследование, взыскания, выговоры и всякие там служебные несоответствия.

– Сегодня кто у вас дежурит от руководства? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Шашунов! – хором выдохнули эксперты, поглядывая в раковину и вдыхая ароматный запах.

Сожаление от содеянного в результате психологического шока охватило всю компанию. Зачем вылили коньяк в раковину? Ненормальные же люди, да где это видано? Примерно такого содержания вопросы запечатлелись на их лицах.

– Белкин, официальное заключение пришлешь по почте, – я помахала на прощание ручкой, издала боевой клич команчей и исчезла из поля зрения ЭКУ, словно это была не я, а кто-то другой.

Как это могло случиться? А если бы застрелили кого-нибудь нечаянно? Господи, неужели пронесло стороной? Экая неприятность. Всем неприятностям неприятность! Бедный Шашунов, при встречах со мной он и без этого случая покрывался трупными пятнами от страха, теперь будет избегать меня за километр. На этой мысли я споткнулась. Даже не заметила, как добралась до пункта назначения. Я стояла перед дубовой дверью. Она тяжелая и огромная. И это дверь нашего управления.

11

«Совесть – категория этическая», – любил говаривать один из моих бывших начальников, давая понять сотрудникам, что можно обойтись и без оной. Лично меня совесть мучает постоянно, совсем как сейчас. Как только представлю последствия неразумного поступка, тут же совесть просыпается и начинает грызть меня, как глист-солитер. Вообще-то, я не знаю, как грызет внутренности глист-солитер, но моя совесть представляет осязаемую субстанцию. Она грызет, сосет, заставляет страдать, короче, постоянно мучает меня. В такие периоды моей жизни я становлюсь на редкость сговорчивой и покладистой. Заглядываю начальникам в глаза, вспоминая, сколько раз им попадало из-за меня, бегаю, как оглашенная, стараясь безупречно выполнить самые ответственные поручения. Коридоры управления раздвигаются, коллеги уступают мне дорогу, едва завидев издали. Канцелярия управления оглашается моими возгласами каждые полчаса, а она находится на первом этаже, а я на пятом. И так весь день, вместе с совестью-солитером ношусь, пока не вы́бегаю все мои муки. К вечеру становится ясно, что день прожит не зря, мною сделан блок работы примерно на месяц вперед, начальники уже гордятся мной, и тогда совесть уползает в свою нору, а где она там прячется до поры до времени, даже и не знаю. Бывает, конечно, желание найти то загадочное место, отыскать мучительницу-совесть и взять ее в свои руки, чтобы не она мной управляла, а я ею.