Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 6)

У Михаила застарелая язва желудка. Он тщательно скрывает свой недуг, но Мишина язва уже давно предмет шуток и приколов в коллективе. У оперов три основных профзаболевания: язва желудка, вегето-сосудистая дистония и мания преследования. Других диагнозов нам не ставят. И все мы боимся одного – выхода на пенсию. Язвы и дистонии разные – не в счет. Мы скрываем от всех свои болячки – и от докторов, и от близких. Мы же героические персонажи! В это время злой Линчук с полным пакетом молча прошествовал мимо меня, оттер плечом от чайника и посуды и сам занялся приготовлениями к трапезе. Мише надо повиноваться. Линчук не любит, когда ему мешают. Сейчас надо тихо сидеть и ждать, пока пригласят к столу. Кто бы меня видел в эту минуту? Картина, достойная увековечения. Экстравагантная дамочка в ожидании ночного ужина. Где они, великие мастера кисти? Почему не заглянут сегодняшней морозной ночью в этот провинциальный кабинетик, где два взрослых человека, не связанные семейными и личными отношениями, молча готовятся к ночному ужину. Вообще-то, это женское дело – заниматься кухней, но мои дела с кулинарией никогда не ладились. Мы не дружим. Нас тошнит друг от друга.

– Все готово, мадам! – Линчук весело подергал меня за рукав куртки, дескать, присаживайся и угощайся.

– Миша, ты умница, ты прекрасный муж и отец, ты благополучный семьянин. Не то, что я, закоренелая холостячка, абсолютно неприспособленная к быту и кухне, – я подсластила горькую пилюлю, чтобы подлизаться к Линчуку, а то ведь с голоду можно умереть. Еще неизвестно, когда закончится злосчастная командировка.

– Да я и опер хороший, – парирует Линчук, подлаживаясь под мой тон, – не подлизывайся, лиса Алиса, а ешь давай.

В незнакомой обстановке во мне просыпается зверский аппетит. Стоит уехать в отпуск, в командировку или, что еще хуже, попасть в гости к кому-нибудь, у меня начинается приступ булимии, то есть обжорства. Я ем с аппетитом и много, не разбирая, полезно или вредно для здоровья поглощение пищи в таких количествах. Могу после сладкого съесть солёное, и наоборот, после колбасы конфету. Линчук смотрит на меня с жалостью. Он, наверное, думает, что я не ела тридцать три года, а то и больше. Все тридцать пять. С момента рождения. Сегодня Миша расстарался, он принес две копченые курицы, вкусно пахнущий хлеб, зелень, огурцы и помидоры. Несколько вареных картофелин, аккуратно завернутых в чистый целлофан, насторожили меня.

– Миша, а картошка откуда? – Я начинаю подозревать Линчука в преступном сращивании с местной рыночной мафией.

– Да так, – неопределенно хмыкнул Линчук, – на дороге нашел.

– Что-то я не встречала на дорогах отварную картошку. Еще теплая. Везет же тебе, – сказала я и подумала, что, слава богу, у меня не паранойя. Мои подозрения подтвердились. Снабдить ментов продуктами глубокой ночью могут только местные бандиты.

– Плохо ищешь, – констатировал Линчук, по-хозяйски оглядывая стол, вдруг забыл что-нибудь важное. – Ешь давай, картошку и зелень Иннокентий Игнатьевич принес. Он в дежурной части сидит и тебя ждет. Переживает из-за Игоря.

– Господи, вот не спится старому хрычу! – невольно вырвалось у меня. Аппетит сразу пропал, и я с грустью посмотрела на стол. Есть вообще расхотелось. В целом и в частности еда мне разонравилась. Лучше бы Миша с бандитами договорился. Дедовская стряпня встала поперек горла.

– Ты доживи до его лет, тогда и будешь решать, когда тебе спать, а когда волноваться, – Линчук подвинул мне чашку с чаем. – Курицу доедай, жалко выкидывать. До завтра испортится.

В его голосе зазвенело мужское начало. У моих коллег часто прорезается командирский тон. Едва кто-нибудь из них повышает на меня голос, как я тут же ехидно осведомляюсь: «Что, мужское начало проснулось?» Но в этот раз мне не до споров и дискуссий, и уж точно не до ехидства.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – я послушно доела кусок курицы. Сразу захотелось жить, думать и действовать.

– Прикалываешься? – спросил Линчук. Миша тоже параноик. Он вечно всех подозревает в измене Родине, ни больше ни меньше.

– Нет-нет, что ты? Позови деда, а сам смени следака, пусть перекусит. И Игоря накормить надо, а то у него все силы ушли на истерику, – крикнула я вдогонку Линчуку.

Следователь, измученный процессуальными сомнениями, молча уничтожал остатки курицы, в это время Иннокентий Игнатьевич терзал меня своими коварными вопросами.

– Ему ведь плохо? Плохо, да? Нет, нам надо отпустить Игоря, – огорошил он меня, усаживаясь на колченогий стул.

– С чего бы это? – спросила я.

– Вдруг он не виноват, зачем безвинного человека в тюрьме держать. – Иннокентий Игнатьевич заметно нервничал, его руки тряслись, и он все складывал их на коленях, стараясь унять дрожь в теле.

– Иннокентий Игнатьевич, – прикрикнула я на него, – вы, видимо, решили, что мы тут в игрушки играем? Захотели – человека в тюрьму, точнее, в изолятор временного содержания, поместили? Расхотели-пожалели – отпустили? Вы когда жалобы свои катаете, о чем думаете? Вы же министру внутренних дел жалуетесь! Это же вам не начальник ЖЭКа! Вот перед вами следователь, он целую ночь тут обретается, а ему с утра на службу. А медаль не дадут за бессонную ночь. Он что, сам себе враг? Нет, он себе не враг, – сказала я совершенно спокойным голосом.

– А у меня сердце болит, – сказал Иннокентий Игнатьевич.

– Зато у меня оно из асфальта. Вот нисколько не болит. Ни капельки. Можно подумать, у меня совсем нет сердца. Сижу тут, чай пью, курицу ем, картошечку вашу отварную. А что, плохо ли? Очень романтично! Идите уже, Иннокентий Игнатьевич, отдыхайте и не мешайте нам работать, идите-идите, вам поспать надо. Придет время, мы во всем разберемся и дадим вам ответ. В письменном виде, с подписью министра и с государственной печатью.

Гордый старик молча ушел, оставив после себя ощущение всеобщей разобщенности. Мы никогда не поймем друг друга. Каждый бьется с жизнью в одиночку, а жизнь – кирпичная стена. Бьемся-бьемся лбами в стену, а сами вдребезги. А вот стенам хоть бы хны.

– Как он? – спросила я у сосредоточенно жующего следователя. – Игорь как себя ведет?

– Молчит. Иногда кричит, что не виноват. Его подруга говорит, что на момент наезда его не было в городе, он в Питере болтался, – следователь шумно отхлебнул остывший чай. От смачного хлебка у меня заскребло под ложечкой. «Он всегда так прихлебывает, у него привычка такая, а его жена все терпит, не то, что я, слышать не могу, как прихлебывают!», – мысленно разозлилась я. Есть такое неврологическое нарушение, называется мизофония. Это когда человека раздражает, как другой человек пьет чай, ест суп, и не дай бог, при этом чавкнет или случайно начнет сербать. Совсем недавно мизофонию перевели в разряд психиатрических заболеваний. Вот и думай тут, как замуж выходить. Муж как начнет сербать при тебе щи. И все! Полный швах!

– Кто это может подтвердить?

– Только он. Больше никто. Но Игорь замкнулся, ни с кем не хочет говорить.

– Тогда идите домой, выспитесь, а с утра приступим, – невозможно выдержать его шумное прихлебывание, видимо, нервы у меня совсем расшатались. – Идите-идите уже…

«И нам с Мишей надо выспаться», – это я уже мысленно и решительно поднялась со стула.

Лишь на исходе третьих суток Игорь заговорил. Оставалось лишь удивляться его вполне связной речи. Отец Игоря, внимательно наблюдавший за допросом, хранил ледяное молчание. Во избежание лишних жалоб я решила работать с Игорем в присутствии его отца и адвоката. В коридоре сидел нахохлившийся Иннокентий Игнатьевич. Он давно простил Игорю все его прегрешения и сейчас «болел» за него, испытывая угрызения совести. Дед уже жаждал освобождения ненавистного ему прежде парня. Игоря не было в городе в момент ДТП. Его брат подтвердил алиби. Отец дал показания под протокол, что в гараже автобазы никогда не было «Волги» с номером, начинающимся с числа 40. Свидетели отреклись от своих показаний. Никто из них не был на трассе в ту ночь. Они не видели, что в «Волге» находился Игорь. Удача вновь ловко увернулась от меня, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

– Дед, – по-свойски обратилась я к Иннокентию Игнатьевичу, боясь перепутать его отчество, – дед, извини, но больше мы ничего сделать не можем. Как видишь, и у нас бывает непруха.

– Да, да, я все понимаю! – Иннокентий Игнатьевич быстро-быстро заморгал глазами, и по морщинистым щекам покатились слезы. – Я понимаю. Гришу не вернешь. И я не хочу, чтобы другие безвинные люди пострадали.

– Да этому Игорю только на пользу испытания, меньше истерить будет, – отмахнулась я, – и люди перестанут травить его слухами. Вся семья страдала от сплетен и надуманных обвинений. Теперь он чист перед народом. Кто теперь сможет сказать, что Игорь виноват? Никто! Хоть в этом наша работа оказалась полезной. Дед, успокойся. Ну, сходи в церковь, помолись. Только не трави мне душу. Это ведь трасса! Кто угодно мог мчаться на бешеной скорости. Сейчас время ушло, установить виновника аварии невозможно. Надо смириться.

– Дочка, да как смириться-то? Спать не могу, есть не могу. Жить не могу. – Иннокентий Игнатьевич закрыл лицо руками.

– Надо жить, дед, надо. Не греши перед богом. Еще жалобы писать будешь?

– Нет, дочка, больше не буду. И министру своему скажи, что больше ни строчки не напишу.