Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 5)

– Покараульте его! – приказала я оперативникам, а сама пошла к следователям унижаться. Моя профессия состоит из унижений.

– Уважаемый коллега! – торжественно произнесла я, судорожно соображая, как бы выпросить у него постановление на задержание Игоря. – Вы слышали, что происходило в соседней комнате?

– Да, – следователь оказался немногословным. Сказал, как отрезал. И даже глаз не поднял. Неинтересно ему. И жить, и работать. Сложно ему вообще-то, живёт в маленьком городе, я-то уеду, а ему тут жить. Надо будет людям в глаза смотреть. – Постановление не выпишу. Не имею права! – сказал следователь, хотя я молчала. Опять, как в кино, сказал коротко и ясно. Рубанул так рубанул.

– Имеете! – сказала я. – Имеете право. И сделаете это! Я сделаю акцент на другом, вы не имели права приостанавливать уголовное дело, не допросив Игоря. Так?

– Ну, так, – нехотя согласился следователь.

– Тем не менее вы полгода мусолили дело, затем приостановили его, причем так и не допросив подозреваемого, чем породили общественный резонанс в вашем городе и шквал жалоб на вашу работу в министерство. Вы нарушаете права потерпевших, а я тут расхлебывай за вас эту кашу. Делать мне больше нечего!

– На каком основании предъявлять ему обвинение? – генеральный представитель уголовного процесса мигом пошел на попятную.

– На каком хотите! Я вам предоставлю протоколы допроса свидетелей. Вы можете сами допросить Игоря, но я не советую этого делать.

– Почему? – спросил следователь. Парень заупрямился, как молодой бычок на привязи.

– Вы можете испортить себе настроение, а это не полезно для здоровья, но если очень хотите, доставленный готов к вашим услугам. Его даже не связали, он лежит себе, отдыхает, набирается сил. Подойдите к нему, но, боюсь, он снова заведет свою волынку. Не желаете?

– Совсем не желаю, – сказал следователь, – но попытку сделать обязан.

Говорил он тихо, но грубо, скорее не говорил, а сердито бурчал.

– Сделайте, сделайте попытку, а я посмотрю, что у вас получится. – Я легко поднялась со стула и пошла уговаривать доставленного.

– Игорь, поднимайся, тебя следователь хочет допросить, – я ласково тронула парня за плечо.

Резкий тычок откинул меня в сторону. Удар не причинил мне видимого вреда, разве что прибавил обиды и злости. Я потрогала сначала лицо, затем ощупала руки, плечи, вроде не больно.

– Ты не прав, Игорь, совсем не прав, – с укором произнесла я, стараясь не смотреть на сотрудников. Они с трудом сдерживали смех, губы у всех тряслись.

«Смешливые какие сотрудники попались. Смешно им, видите ли», – подумала я, а вслух сказала:

– Очень весело! Вас бы так приложили! – После успешного спича немного погордилась собой, что сумела пристыдить насмешников.

В открытую дверь заглянул следователь и случайно оказался свидетелем позорного зрелища. «Теперь он имеет полное право закрыть клиента, – подумала я, – на трое суток, а после можно подумать о предъявлении обвинения по статье: “нападение на сотрудника органов внутренних дел при исполнении служебных обязанностей”, но это в том случае, если Игорь не заговорит». И вдруг мое сердце екнуло. В дверь заглядывал довольно упитанный мужчина лет пятидесяти. Это был адвокат, судя по его внешнему виду, вообще-то все они, как близнецы-братья, несмотря на возрастные и половые различия.

– Я пришел с адвокатом. Он уже здесь. Мой сын должен быть под защитой, – мужчина шагнул в переполненный кабинет и стал свирепо сверлить меня глазами-буравчиками. Ошибочка вышла. Это был папаша Игоря, а типовой адвокат спрятался за его спиной.

– Если ваш сын ответит на вопросы следователя, его сразу отпустят, – сказала я, насупив брови, чтобы хоть чуть-чуть устрашить мужчину с жалящим взглядом. «Супить» брови научилась у полковника. Юрий Григорьевич всегда так делает, когда хочет застращать меня.

– Отлично! – обрадовался мужчина и спрятал буравчики. Вместо острых жал на меня глянули вполне нормальные мужские глаза, темно-карие, проницательные и понимающие. Я обрадовалась. Если глаза нормальные, значит, можно договориться. Мы найдем общий язык. Никто никому не желает причинить зло. Все мы стоим горой за правду.

– Ваш сын ударил меня. Только что. Факт могут подтвердить сотрудники и свидетели, присутствовавшие при инциденте в кабинете. Мы можем оформить и возбудить еще одно уголовное дело. Согласны?

В это время раздался дикий вой. Игорь услышал наш диалог, свернулся в клубок, раскрутился, как пружина, и заорал, дико сверкая белками глаз. Вместо слов вышла сплошная абракадабра, ни одной буквы не разобрать. От истошного вопля всем стало не по себе.

– Видите, что происходит, – я обратилась к мужчине, – лучше нам сразу договориться. И полюбовно. Следователь будет работать в контакте с вами, а не с адвокатом, согласны?

– Согласен, – произнес мужчина. Он откровенно стыдился родного сына. Его лицо стало грустным и совсем старым. Он не смотрел на присутствующих. Слишком много столпилось народу в тесном, но вместительном кабинете. У оперативных кабинетов есть маленькая хитрость: иногда они могут поместить в служебный кабинет сразу сто человек, но чаще помещение оказывается тесным даже одному задержанному.

– С адвокатом вы сами любезничайте. Ваш сын нам не нужен. Если бы он вел себя нормально, мы бы тоже его полюбили. Я, как потерпевшая от его буйства, могу вас заверить, что мы не дадим хода этому факту, если сможем обуздать приступ бешенства. Он ведь не болен? Я имею в виду, у него нет шизофрении? – сказала я и тайком бросила на него испытующий взгляд – соврет или не соврет.

– Нет, не болен, у него нет шизофрении, – папаша криво усмехнулся, видимо, сынок и родных достал своим буйным поведением.

– Тогда будем обращаться с ним, как со здоровым человеком. Можете жить спокойно. Идите домой и заберите с собой адвоката. Попейте пива, чаю или еще чего-нибудь покрепче. Я рекомендую. Нам вот нельзя. Мы при исполнении, – хотелось быстрее выпроводить всех бесполезных людей прочь. Нам предстояла долгая и трудная ночь. Что-то она принесет?

Отец Игоря подчинился и увлек за собой всех зевак, безмолвно наблюдавших за бесплатным спектаклем. В кабинете остались я, следователь, Линчук и местный оперативник, имени которого я не удосужилась узнать.

– Уведите его или унесите. Короче, делайте, что хотите, но к утру он должен стать разговорчивым, я бы сказала, болтливым. Если он признается в совершении наезда, нам всем дадут по медали, Иннокентий Игнатьевич помрет с чистой совестью, а в городе прекратятся слухи о продажности местных ментов. Устраивает такой расклад?

– Устраивает, – сказал следователь. Он уже выписывал постановление о помещении Игоря в изолятор временного содержания на трое суток в качестве подозреваемого. Пока обошлось без предъявления обвинения. Оперативники унесли скрюченное тело Игоря, положив постановление о задержании ему на грудь. Притворяется? Если притворяется, то умело и профессионально. Либо прирожденный артист, либо тяжело больной человек. Утром мы должны знать, кто он такой. Если больной, отправим на лечение. Если нет, то первым делом надо установить степень причастности Игоря к смерти Сухинина. Наезд совершен неумышленно, это же очевидно. Игорь не мог совершить преступление осознанно, наверное, сбил Сухинина случайно, в состоянии опьянения. Нет, не сходится. А странная записка и чутье любящего человека? Вообще, а существует ли на белом свете это чутье? Кстати, какое мне дело, существует оно или нет. Мое дело – сторона. Я должна установить вину Игоря или признать его непричастность к преступлению. Это моя работа, я получаю за нее зарплату. Я существую работой, дышу ею, не в состоянии прожить и дня без нее. Иногда становится невмоготу от перегрузок, испорченных нервов, мигрени и других недомоганий, но, поразмыслив немного и абстрагируясь от действительности, я понимаю, что уголовный розыск – это сладкий яд, отрава, проникшая в мой организм и сделавшая остальное существование вне его абсолютно немыслимым. Помогают внутренние тренировки, я закрываю глаза, абстрагируясь от реальности, и все, теперь могу функционировать дальше.

Нет, Игорь не болен, и он не артист. Парень не притворяется. Игорь – личность, и понять эту личность предстоит мне одной. Без меня он пропадет. Его когда-нибудь запишут в разряд больных, сумасшедших, и тогда он совершит новое преступление, чтобы привлечь к себе внимание. Именно! Он хотел привлечь к себе внимание. Он такой, каким всегда хотел казаться. Это не притворство. И он скажет мне правду! С такими победными мыслями я встретила хмурого Линчука. Миша вернулся из изолятора, слегка ободранный и нервный, видимо, здорово досталось от взбесившейся и непонятой личности.

– Михаил! – Я бросилась к нему на шею. – Я голодная, а ты?

– Половина третьего ночи, – он посмотрел на часы, – поглощать пищу в такое время очень вредно. Ночью организм должен отдыхать, – Линчук с непреклонным видом отринул мое предложение, заодно сбросив мои цепкие руки с его шеи. «Наверное, сильно ему досталось от непонятой личности, если на него мои уговоры не действуют», – подумала я и приступила к новому натиску.

– Это у нормальных людей он должен отдыхать, а мы с тобой – менты! Давай что-нибудь придумаем?