Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 3)

– И слепой одновременно. Кот Базилио имел табличку с надписью: «слепой», как Паниковский, – процедила я, стараясь выдержать начальственный тон, а заодно и строевую выправку.

Все-таки я – старшая в бригаде по расследованию загадочного происшествия.

– Михаил, ты идешь со мной в УМВД, а вы, капитан, едете в ГИБДД и поднимаете из архива уголовное дело. Оно приостановлено, поэтому отыщите следователя, который возбуждал дело, – я посмотрела на хмурые лица офицеров, у них явно отсутствовало желание копаться в стародавнем деле, но оба молча поежились и покорно уселись в машины, а мы с Линчуком захромали по направлению к зданию местного управления внутренних дел. И впрямь, кот Базилио и лиса Алиса. Только без табличек и надписей.

– Миша, начнем с деда. Он уже ждет. Его предупредили, что мы выехали из Питера на проверку жалобы. С дедом буду говорить я, а ты молчишь, а потом подключишься по мере необходимости. Ясно? – хриплым голосом сказала я. Разумеется, мне казалось, что слова вылетают из меня чеканно и звонко, но это всего лишь внутренние ощущения, не более того.

– Рот пластырем заклею и суровыми нитками зашью. Можешь говорить, сколько хочешь, – обрадовался Линчук.

В районном управлении сложно отыскать парадные комнаты. Я дохромала до двери с надписью «уголовный розыск», вошла в первый попавшийся кабинет и оккупировала себе место у окна: «Вот простужусь и умру всем назло!» – как в детстве подумала я. Молоденький парнишка, влетевший за мной следом, возмущенно крикнул: «Это мой стол!»

– Твой стол у тебя дома! Здесь все государственное. С сегодняшнего дня это мое место! – веско и значительно сказала я.

Парень выскочил за дверь, где-то далеко послышались громкие голоса, потом все стихло.

– Это местный опер. Зачем ты его выгнала? – мягко упрекнул меня Линчук.

Он уже присел на маленький кожаный диванчик и зорко присматривался к новой обстановке. Еще раз недовольно взглянул на меня, затем поднялся, нашел чайник и кипятильник, потряс пустыми пачками из-под чая и сахара, проверяя, не осталось ли там чего-нибудь.

– Хозяйственный ты мужчина, Линчук, завидую я твоей жене, – сказала я. – А за опера не переживай. Ему полезно знать свое место. Молодой ещё права качать.

Я закуталась в дубленку и позвонила дежурному по прямому телефону: «Это Юмашева. Где ваш жалобщик? Приведите его ко мне».

Пока Линчук возился с чайником, обходясь с замызганной посудой, как китайский специалист по чайной церемонии, я обзавелась записями. Выписала в блокнот фамилию заявителя и долго качала головой, раздумывая, как лучше записать: полное имя или сокращенное. Имя звучало гордо: Иннокентий Игнатьевич. В глубине души я надеялась, что все-таки удастся убедить Иннокентия Игнатьевича в бесплодности его никому не нужных жалоб, но с таким именем рождаются упрямые люди. Они редко отказываются от своих навязчивых идей. Вдруг дверь кабинета резко распахнулась. Твердым шагом прямо ко мне промаршировал старик: высокий, жилистый, несгибаемый, как жердь. Иннокентий Игнатьевич не выглядел выжившим из ума. Прямой взгляд серых глаз, слегка прикрытый кустистыми бровями, гармонировал с твердой поступью и прямой осанкой.

– Присаживайтесь, Иннокентий Варфоломеевич, – засуетилась я, выскакивая из-за ободранного стола. Не знаю почему, но я часто путаю имена и отчества, причем самые простые и незамысловатые, а про сложные и говорить нечего. Наверное, от страха путаю, может, от волнения. В моей профессии недопустимый недостаток, но что поделаешь, в тот миг, когда я произношу чужое имя, оно мне кажется пустым звуком.

– Игнатьевич! – прогремел старик.

– Что-что? – я затрясла головой, сбрасывая трубный глас с ушей.

– Игнатьевич я, Иннокентий Игнатьевич! – протрубил старик, гневно сверкая очами из-под нависших бровей.

– Да, да. Я поняла, спасибо, Иннокентий Игнатьевич, объясните мне, почему вы пишете жалобы? Уже очень много написали. Неужели вам не надоело тратить нервы и здоровье? А деньги на конверты и марки? Посчитайте, сколько денег на ветер брошено. Конечно, наша почта в бедственном положении, но не до такой же степени, чтобы наши заслуженные пенсионеры таскали туда свою пенсию, – обратилась я к Иннокентию Игнатьевичу.

– Моего внука убили! – произнес Иннокентий Игнатьевич и посмотрел на меня.

При этом вид у него был торжественный, как клятву произнес. Меня мигом зазнобило. Да уж, тут шутками и прибаутками не отделаешься. Сзади послышался короткий смешок Линчука. Я бросила взгляд в угол кабинета, но Михаил внимательно рассматривал чайник, будто хотел высмотреть в нем что-то невиданное. Вдруг он золотой, этот чайник? Я перевела взгляд на старика:

– Иннокентий Игнатьевич, почему вы решили, что вашего внука убили?

– Потому что я так считаю. – Иннокентий Игнатьевич порылся у себя в карманах и вытащил из-за пазухи какую-то засаленную бумажку. – Это характеристика с места работы.

– Ваша? – мне было непонятно, почему характеристика с места работы может служить фактическим доказательством заказного убийства.

– Внука, характеристика на моего внука, Григория Сухинина. Прочитайте ее, – приказал старик и протянул мне бумажку.

Я пробежала глазами машинописный текст, прикрыв глаза очками, не дай бог, старик догадается, что я о нем думаю. Линчук сразу понял, что дело выеденного яйца не стоит, и отнесся к командировке, как к увеселительному приключению. Он тихо бренькнул чашками и испуганно посмотрел на меня. Я согласна с Мишей. Наше дело – полный швах.

– Иннокентий Игнатьевич, ваш внук часто приезжал в Тихвин?

– Нет, очень редко. Он мне писал, звонил, но приезжал редко, – старик вытер с иссохшей щеки струйку жидкости, вяло пробирающуюся между крупными морщинами.

– Он что-нибудь рассказывал о себе? – Нет, так мне не добраться до сути. Это пустой разговор.

– Нет, очень мало, почти ничего не рассказывал. Я его уговаривал жениться, ведь, кроме меня, у него никого не было на свете. Гришины родители погибли в аварии, – добавил он, предугадывая мой вопрос.

Вот откуда у него уверенность, что внука убили. Вторая авария в жизни – и обе унесли его близких. Тут любой свихнется, а гибель родных перекинет на почву криминальных разборок. Я покачала головой в такт яростно бурлившему чайнику. В горле пересохло. Давно хочется чего-нибудь съесть. Желудок посылал сигнальные маячки во все части тела. Особенно чувствительны эти сигналы в области правого виска, там активно пульсировала жилка, напоминающая о нормальной еде, режиме дня, семье и детях. Правый висок – это мое, в корне задавленное, женское начало. Как только я забываю о нормальном пищеварении, висок начинает напоминать мне о другой женской доле, с мужем и детьми, домашним очагом и фартуком, праздниками и выходными днями в кругу семьи с чадами и домочадцами. Я потерла висок, успокаивая себя, что скоро все закончится. Я быстренько разберусь с дедом, Миша нальет мне чашку чая, и мы поедем обратно. Славно так поедем, и совсем неплохо на дорожку выпить горячего чаю. Старик заметил мое болезненное состояние, засуетился, вытащил из кармана грязный пакет, завернутый в газету, развернул его, и я увидела домашние пироги.

– Вот, угощайтесь. Александр Васильевич сказал, что вы приедете по моей жалобе. И уж очень вы пирожки любите, Гюзель Аркадьевна, – в этом месте я содрогнулась душой.

Во-первых, откуда начальнику районного управления знать про мои личные гастрономические пристрастия, во-вторых, откуда одинокий старик взял эти пирожки, не иначе как из кулинарии, но я все-таки решила съесть хотя бы один, даже если начинка у него из стрихнина. Вид Иннокентия Игнатьевича внушал опасения, что разбирательство может затянуться за полночь, а мне так хотелось побыстрее попасть домой. Линчук лишь посмеивался, раскладывая стариковскую снедь на чистой бумаге. Миша относится к категории мужчин-кормильцев. С таким не пропадешь. Он всегда добудет пропитание. Пирожки манили к себе домашним запахом. Я осторожно взяла один и откусила крохотный кусочек.

– Я сам испек, Гюзель Аркадьевна, – старик по-домашнему засуетился у стола.

– А я не умею пироги печь, какая-то не хозяйственная я женщина. Пойду замуж только за повара. Другой мне не нужен. Лучше расскажите, Иннокентий Игнатьевич, почему вы решили, что Гришу убили умышленно? На этом перекрестке сходятся дороги на Новгород, Москву и Питер. Любая случайная машина могла сбить, ведь так?

– Так-то оно так, но сердце мое подсказывает, что не совсем это так. – Иннокентий Игнатьевич расслабленно прихлебывал душистый чай.

Откуда у деда предчувствия? Я еще могу понять полковника, ему надо перед министерством отчитаться, а вот с дедом у меня никакого понимания не получается. В голове какая-то каша, то я думаю о собственных чувствах, то о работе. Надо сосредоточиться, иначе домой сегодня не попаду. С дедом возиться не хочется. Как бы его выпроводить, да так, чтобы он после ни одной жалобы не накатал.

– Кроме предсказаний сердца есть еще что-нибудь? – сказала я, лихорадочно соображая, как бы поласковей спровадить дедушку.

– Нет, Гюзель Аркадьевна, кроме предсказаний ничего нет. Когда Гришу сбила машина, на трассе никого не было, но люди сказывают, что кто-то кое-что видел. Я обошел всех свидетелей, поговорил с ними. У нас же маленький город. Все всех знают. И знаете, что говорят люди?