Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 18)

– Я всех женщин жалею, себя, вас, Клавдию, – проворчала я, входя следом за Коровкиной в уютную прихожую. Прихожая напоминала грот с журчащей водой. Диковинные растения свисали чуть ли не с потолка, освещенные подсветкой, на стенах развешаны фантастические картинки. Коровкина раздвинула картины, и моему взору открылся шкаф с длинным и тучным рядом разнообразной одежды. Тут, наверное, только рыцарских доспехов не было. Кажется, Коровкина запаслась нарядами на все маскарадные случаи. Чего тут только нет! Длинные манто, шифоновые декольтированные платья с пышными юбками, шубы, костюмы, кардиганы, пиджаки, блузоны и брюки. Впрочем, джинсов я не заметила, дамочка явно не любит рядиться в массовую одежду, работает под индивидуальность.

У каждого своя шизофрения. Все сходят с ума по-своему. Кому что. Кто-то пьет, кто-то курит, кто-то любовниками балуется, а эта увлеклась маскарадами. Каждый день выходит из дома, облаченная в новый образ, как бы укутанная в таинственный мех. В Петербурге такие дамочки не редкость. С этими мыслями я прошла на кухню, где Людмила Борисовна открыв дверь холодильника, раздумывала, чем могут поживиться две женщины, измотанные тяжелым трудовым днем. Заглядывать в чужой холодильник неприлично, и я загадала, если у нее холодильник полон, как подвал у Лукулла, значит, это редкий экземпляр женской особи. По моему разумению, у такой дамочки еды в доме вообще не бывает, слишком она роскошна и изящна, чтобы опускаться до кастрюлек. Но холодильник смущал своими габаритами. Пространство кухни, занятое белоснежным монстром, напоминало небольшой полигон. Я сделала вид, что хочу увидеть вечерний Питер из окна шестнадцатиэтажного небоскреба. Прошла мимо созерцающей хозяйство Людмилы Борисовны и ахнула. Холодильник снизу доверху был набит всевозможными продуктами. Чего там только не было! Совсем как в платяном шкафу в коридоре: там маскарад, здесь изобилие. Вот какой должна быть женщина: не только красивой, но и хозяйственной.

– Людмила Борисовна, я недолго вас отвлеку. Не хлопочите. Присядьте, пожалуйста, – мне захотелось домой, зайти в свою кухню, открыть свой родной холодильник, пусть даже и пустой. Побывать в чужом доме, как заглянуть в тайники незнакомой души. Раскрытая тайна может приятно удивить, но может и напугать.

– Сейчас, – буркнула Коровкина, – на стол накрою.

Старается женщина. Не желает ударить в грязь лицом. Всю сознательную жизнь строила этот карточный домик, желая удивить весь мир. Но «весь мир» в моем лице не удивлялся. Не хочет удивляться. Сопротивляется. И это нежелание больно ранит коровкинское самолюбие. Плохо быть проницательной.

– Тогда достаньте колбасу, огурцы, батон и рюмки, Людмила Борисовна. Больше ничего не нужно. Я с собой коньяк привезла. Выпьем, посидим, поплачем. Помянем Клавдию Михайловну.

Коровкина с удивлением посмотрела на меня, на минутку отпрянув от шикарного холодильника. Ей хотелось поразить мое воображение шикарным застольем, изысканными деликатесами. А вместо этого гостья предлагает закусить чуть ли не картошкой с селедкой.

– Да, да. Людмила Борисовна, мы не станем чревоугодничать. У нас мало времени, завтра обеим на работу. Давайте самое простое и незатейливое, что-нибудь подходящее для нашего странного знакомства.

Я сама достала рюмки, открыла бутылку, делая вид, что не замечаю стройного ряда бутылок, выстроившихся на самом виду в стенном буфете. Все-то у нее длинными рядами – одежда, питание, напитки. Наверное, и любовников она выстраивает длинными шеренгами и колоннами. Коровкина расставила тарелки, но не послушалась меня и устроила стол по-своему. Фрукты, овощи, холодная говядина, креветки, соусы и сыр, ломти белого хлеба, вино и сок украсили бы любые поминки.

– Давай помянем Клавдию, – предложила я, незаметно перейдя на «ты». В нашей профессии случаются подобные метаморфозы: только что ругались на лестничной площадке, как две базарные торговки, а через полчаса уже сидят на кухне и распивают коньяк.

– Чокаться нельзя.

– Нельзя. Давайте. – Коровкина сделала вид, что не заметила плавного перехода на братание по женскому образцу. Мы молча выпили и принялись за говядину. Молчание угрожающе затягивалось. Я не выдержала первой.

– Людмила, ты ведь любила Клавдию? Просто как подругу, я не имею в виду всякие гадости, вроде «розовой» любви.

– Очень любила. Очень! У нас ведь никого нет на всем белом свете. Мы с ней две сиротинушки казанские. Ни мужей, ни любовников, ни детей, ни родителей.

– А куда вы всех подевали? – наивно спросила я. И тут же спохватилась. – У меня тоже никого нет, и я могу перечислять в том же порядке.

– Да долго рассказывать, к делу не относится, – Коровкина небрежно отмахнулась от моего вопроса. Как раз к моему делу все относится: и друзья, и мужья, и дети, и любовники, и, естественно, их отсутствие.

– А ты, расскажи, расскажи, – я лениво покусывала кусочки сыра, – время пока есть.

Если женщина начнет рассказывать о нелегкой судьбе, это означает одно: Гюзель Аркадьевна сделала правильный шахматный ход, навестив Коровкину на дому. Без предупреждения.

– Мы же с Клавой детдомовские, – начала Коровкина свой грустный рассказ. – Когда окончили школу, нас всех направили учиться в профессиональный колледж по целевой программе. Может, слышали про разные программы для детдомовских?

Снова предательски задрожал подбородок. Я крепко обхватила предателя кулаком и заставила себя слушать. Другого человека трудно слушать. Всегда слышишь только себя.

– Нам повезло, два места случайно, как потом выяснилось, спустили из художественного колледжа с ювелирным уклоном, и они достались нам с Клавой. Мы с Клавкой обрадовались, что мы теперь вылезем из нищеты. В колледже учились в основном дети профессиональных ювелиров. Остальные девчонки пошли учиться на маляров, штукатуров, бетонщиц и каменщиц. И только мы с Клавой на ювелиров. Нам все завидовали. А мы, конечно же, сразу задрали носики, мы крутые, мы продвинутые. Но продвинутыми мы оказались только для своих, детдомовских, а в колледже были чужими, безродными, никому не нужными.

Мой кулак снова начал дрожать вместе с подбородком, а все из-за коньяка. Пить надо меньше. Я присовокупила второй кулак, изо всех сил сжав подбородок, лишь бы не дрожал.

– Нам пришлось выдирать у этой жизни свое место, ведь мы не жили, не учились, мы отвоевывали наше светлое будущее. За каждый кусочек пространства воевали. Бились за место под солнцем. Учились лучше всех, никогда не опаздывали, учителей слушались, заглядывали им в глаза, постоянно напоминая своим видом, что мы – сироты. А кто сироту обидит, того бог накажет.

Теперь у меня задрожал не только подбородок, но и кулаки, а локти нервно заерзали по столу, подрагивая от волнения.

– После колледжа мы устроились на «Самоцветы», там и работали вплоть до того, пока не поняли, что надо устраиваться как-нибудь по-другому. Понимаешь, мы делали всю черную работу. На нас ездили все кому не лень. Потом получили по комнате, и нам снова казалось, что жизнь уже сделана, есть работа, жилье, внешностью бог не обидел, не красавицы, но и не дурнушки. Но женихи нас стороной обходили, мол, сироты, без роду без племени, кто на таких женится? Но мы не тужили, все ждали своего часа. Так и жили, а вскоре Клава ушла на вольные хлеба, захотела свое дело открыть. Торговала на рынках, ночью мастерила безделушки, глаза слепила у муфельной печки, а днем простаивала на толчках, пятачках, у метро, на остановках. Пошли первые деньги. Ты же понимаешь, что такое первые большие деньги?

Я молча кивнула. Многих сгубили первые большие деньги. Это великое испытание для человека.

– Однажды ее отловили на рынке и посадили. Она торговала своими же поделками, смастерила заколки, гребенки, брошки из бросового материала, из пластмассы, и пошла на рынок. Там ее и взяли, с этими брошками и заколками. Пришили статью, и пошла моя Клавка на зону, на целых пять лет. Дали ей по всей строгости, не пожалели, что сирота. Я ходила на суд, хоть и боялась, что на заводе узнают. Там сразу от Клавки отвернулись, мало того, что в предпринимательницы подалась, так еще и в тюрьму угодила. Судья – женщина грузная, дебелая, грубая, все басом разговаривала, и слышать не захотела, что Клавка не виноватая, дескать, здесь я чиню закон. Все в соответствии с уголовным кодексом. Да на меня все посматривала, дескать, смотри, и до тебя доберусь.

Мне стало холодно и жарко одновременно. Представила, каково было Клавдии пред лицом грозной судьи, до зубов вооруженной уголовным кодексом.

– Клава хорошо себя вела в колонии, делала всякие украшения для жены начальника колонии, для сотрудников, для их жен, детей, так и попала в число передовых. Клава – она талант! – восхищенно прошептала Коровкина. – Она из ничего могла сделать такое украшение, жена президента не отказалась бы надеть, не то что жена начальника колонии. Сбавили ей срок, вышла моя Клава через два с половиной года. Выйти-то вышла, а здесь жизнь другая, комнату отобрали соседи, работы нет, знакомых нет, друзья отвернулись.

– А ты? – не утерпела я, вертясь от волнения, как ежик. – Ты же не отвернулась?

– Я-то? Я как была, так и осталась. Клава – мне как родная. Как родная была, – Людмила Борисовна уткнулась в ладони. Она медленно покачала головой, словно прогоняла боль. И тихо продолжила: – Клава у меня жила первые месяцы. Сначала не верила, что на свободе, потом заболела. Прямо напасть какая-то. Я лечила ее народными средствами, травами, в баню водила, водочку подогревала. Горячая водка – она размягчает больную душу. – Коровкина потерла сухие глаза.