Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 17)

– Резник, именно вы мне нужны! – я переключила его внимание с тарелок на меня.

Слава – интеллигентный молодой мужчина. Окончил два высших учебных заведения. И бесчисленное количество разных курсов. Мне неловко обращаться к нему на «ты».

– Слушаю вас, Гюзель Аркадьевна, – он обрадовался и забыл про обед.

– Давайте по кофейку выпьем, я угощаю, – я вытащила огромный кошелек, больше похожий на портмоне или рюкзачок. Кошелек настолько пузат и толст, что служит мне косметичкой, которую я обычно таскаю с собой на «всякий пожарный случай». Деньгами в нем не пахнет, зато он благоухает парфюмерией и духами.

– Нет, что вы, Гюзель Аркадьевна, это я вас угощаю, – Резник галантен, как никогда. Он вежливо кивает буфетчице, и мы получаем по две огромных чашки черного кофе.

Я знаю, что мне и моим друзьям буфетчица не жалеет живительных зерен и сыплет кофе по самую макушку. Кофе получается крепким и вкусным. Коллеги завистливо косятся на нас, не все удостаиваются особых привилегий. Буфетчица питает ко мне особые симпатии: жарит котлетки, яичницу, чтобы я, не дай бог, не испортила желудок казенной пищей. Симпатию буфетчицы, и все сопряженные с этой симпатией привилегии и дары, я принимаю с видом жрицы древнеегипетского храма. Отчего же не принять, коли они сами сыплются.

– Слава, съездите в одну мебельную корпорацию. Нужно взять список работников в отделе кадров. Я уже договорилась, там все готово к вашему приезду. Почему обращаюсь к вам? У вас есть гениальное качество – вы сумеете отыскать в корпорации массу нужных нам документов. Дело интересное, его расследуют убойщики во главе с прокуратурой, а я вписалась потому, что дед потерпевшего накатал жалобу министру. Теперь дело на контроле у министра, и по инструкции наш отдел должен отсмотреть процесс расследования вплоть до его окончания. Слава, вы понимаете, что нужно сделать?

– Понимаю, Гюзель Аркадьевна, – Резник отпил глоток кофе. Он не прихлебнул, не причмокнул, и даже не присвистнул, отпил глоток вполне интеллигентно, не фырча и не отдуваясь, и даже не булькая горлом. Слава Резник получил хорошее домашнее воспитание. «Ему бы в дипломатах служить, а не в городском управлении внутренних дел», – невольно подумала я, глядя на Славины губы, на них не осталось даже пятнышка от черного, как уголь, напитка. – Вы хотите раскрыть преступление и отчитаться перед министром, разумеется, лично. – Резник посмотрел на меня ясными глазами из-под сползших на переносицу очков. Я даже ойкнула, вот вам и хваленая интеллигентность. Теперь я понимаю, почему Слава Резник – не дипломат, а сотрудник органов внутренних дел.

– Слава, все доклады и отчеты далеко впереди. Пока на горизонте ничего не видно. Сплошной туман. – Неожиданно я прикрикнула, чем сильно испугала буфетчицу. Она перегнулась из-за стойки, рассматривая нас с Резником. Женщине стало интересно, что это сотрудники ругаются за чашкой кофе, словно молодожены после медового месяца. – Любое преступление должно быть раскрыто, – спокойно продолжила я, с улыбкой кивнув буфетчице. У нас все в порядке. Женщина порадовалась нашему с Резником мирному сосуществованию и исчезла за стойкой бара. – А кто раскроет, тому и хвала будет. Резник, вы поедете в корпорацию? – Я резко отодвинула пустую чашку. Кофе выпит, было вкусно, пора приниматься за дело.

– Когда ехать? – Резник поправил сползшие очки и вскочил из-за стола. Как всегда подтянут, как всегда готов к труду и обороне. «Нет, пожалуй, ему не служить в министерстве иностранных дел, он наш, до мозга костей! – я невольно загляделась на Резника. – Побольше бы таких сотрудников. С таким и в разведку пойти не страшно».

– Как это когда? – вслух переспросила я. – Сейчас! К вечеру жду с информацией.

14

Минут сорок я томилась в электричке метрополитена. Душный, прогорклый воздух проник в легкие и сморил меня. Я задремала, поэтому так и не додумала основную, тревожащую меня мысль: почему преуспевающие женщины живут на Ленинском проспекте? Отчего бы им, красивым и благополучным, не селиться ближе к нашему управлению, так всем спокойнее, и нам, сотрудникам, удобнее. Жили бы мы рядом, и виделись чаще, может быть, и неприятностей случалось бы меньше, ведь рукой же подать.

Когда передо мной вырос роскошный дом по другую сторону от универсама «Аякс», я мгновенно изменила точку зрения. Пусть, пусть все преуспевающие женщины живут в таких домах, здесь, наверное, не протекает крыша, не заливает горячей водой подвалы, не бегают взбесившиеся крысы, не гаснет в самое неподходящее время электрическое освещение. Здесь люди не дерутся, не убивают друг друга, не скандалят, а живут и благоденствуют, как в «Городе Солнца». Фантастический рай, сказка, островок благополучия в разрушающемся городе. Красивым и преуспевающим сам бог назначил место проживания. Фата Моргана! Я помучила кнопку домофона, но он упрямо безмолвствовал. Неожиданно дверь подъезда отворилась, и на улицу выбежал мальчик с догом, бережно обогнув собаку-гору, я шустро шмыгнула в открытую дверь. Лифт бесшумно пролетел несколько этажей, я вышла на восьмом. Лестничная площадка сверкала чистотой и опрятностью. Кругом все сияет. Порядок, чистота и благонравность. Приятно выйти на восьмом этаже многонаселенного дома и полюбоваться пышными растениями, чувствуешь себя, как в оранжерее. Я присела на корточки и приготовилась ждать, предварительно посмотрев на часы. Интересно, вовремя придет сегодня Людмила Борисовна или припозднится? Дверцы лифта бесшумно открылись, и на площадку ступила высокая нога в длинном ботфорте, затем появился второй ботфорт, вслед за ним блеснул яркий голубой плащ, сияющий перламутром, и за ним образовалась буйная грива пышных волос. Лицо незнакомки закрывали волосы и грим, сначала я даже не смогла разглядеть толком Людмилу Борисовну. Ее фотография валялась в моей сумочке. В метро я долго изучала симпатичную внешность, надеясь, что теперь-то узнаю ее из тысячи случайных лиц, но нет, эту Людмилу Борисовну никогда бы не опознала, слишком ярок был плащ, высоки ботфорты и пышны кудри.

– Людмила Борисовна? – я поднялась с корточек. Ноги предательски затекли, и при подъеме громко хрустнули суставы в обеих коленках. Я покраснела, слишком громко хрустнуло, как-то яростно.

– Что вам угодно? – надменно откликнулся перламутровый плащ.

Мне показалось, что разговаривает со мной плащ, как существо одушевленное. Женщины нет. Есть плащ, ботфорты и грива пышных волос.

– Я подполковник Юмашева. Мне надо с вами побеседовать. Вот мои документы, – я развернула удостоверение и поднесла к глазам Людмилы Борисовны.

Она даже не удосужилась посмотреть, небрежно отмахнувшись от меня и удостоверения. Ровно пять минут на площадке стоял дикий крик.

– Я найду на вас управу! Я на вас жалобу напишу! Я в суд подам! Я собаку натравлю! Я адвокату позвоню! Я бандитов найму! Я в прокуратуру пойду! Да, да, я пойду в прокуратуру. Там будем разбираться, – особенно ей понравилась идея с прокуратурой. Если вначале Коровкина визжала, как резаная, то в конце монолога твердила, как заговоренная: «Будем разбираться в прокуратуре!» Пришлось ждать, пока она замолчит. Когда сталкиваешься с визжащей женщиной, надо молча смотреть на нее и ждать, ждать, ждать, пока она не выдохнется. Ни в коем случае не прерывайте, не успокаивайте – все бесполезно. Устанет, проорется, сама замолчит. Даже вопросы начнет задавать. Я многозначительно молчала, внимательно рассматривая внешний облик подруги убиенной Николаевой. Ботфорты – вещь шикарная. Высокие, почти до пояса, они делали фигуру Людмилы Борисовны тонкой и длинной, словно вся она состояла из одних лишь ног. В действительности же Коровкина представляла собой обычную женщину, среднего роста, плотненькая, про таких говорят – крепко сбитая, но плащ и ботфорты сделали ее фотомоделью средних лет, длинноногой и длинной, худой и стройной. Вот какие чудеса вытворяют необычные вещи с обычными людьми. Коровкина замолчала, не зная, что ей делать – молчать дальше или все-таки открыть дверь. Ключи нервно бренчали на тонкой цепочке, и Коровкина то заматывала цепочкой тонкую руку, то широко размахивала, описывая круг тяжелой связкой. Когда связка ключей описала круг у моего лица, я спросила:

– Может, поговорим?

– О чем? – устало отозвалась Коровкина. Возраст тяжелыми складками лег на ее лицо. Усталость, накопившаяся за день, вылезла из-под макияжа, резко обозначив носогубные морщины, височные, лобные. Веки набрякли, глаза налились влажностью, и по щеке покатилась слеза. Один глаз сочился влагой, второй сухо рассматривал меня. В первый раз вижу, чтобы у женщины плакал один глаз, а второй нагло глядел, как ни в чем не бывало. Какая она страшная стала! Один глаз – женский – плачет, а второй – бандитский – беззастенчиво и внимательно изучает мое лицо. Времена настали! Женщины стали двойственны в своем естестве. Результат феминизации налицо.

– О вашей подруге – Клавдии Николаевой. Я понимаю, – я легонько тронула ее за рукав перламутрового плаща, но моя рука соскользнула с прорезиненной ткани, – вам надоели расспросы. Но человека убили, и этот человек был вам близок. Надо пожалеть ее.

– Лучше пожалейте ее память. У вас нет никакой жалости, не прикидывайтесь. – Коровкина отвернулась от меня и начала возиться с замком. Я почувствовала облегчение, дождалась, дверь передо мной все-таки распахнется, и подумала, и впрямь, жаль мне Николаеву или нет? Может быть, я прикидываюсь и просто хочу выслужиться? Или хочу заработать премию, или авторитет, как у Юрия Григорьевича и Виктора Владимировича, и одновременно у генерала, которого я никогда не вижу, а только выполняю его приказы? Нет, покойную Клавдию Михайловну мне искренне жаль. Как жаль все потерпевших. Жил-жил человек, в данном случае жила себе красивая женщина, обеспеченная, не последняя в этом городе, и вдруг жизнь оборвалась. Она убита, зверски убита, располосована ножом на две части, как свинья на скотобойне.