Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 16)

– Присядьте, пожалуйста, прошу вас, не беспокойтесь, разговор у нас будет недолгим. – Я понимала, что Шацман и Шерегес выражают протест, изображая бурю в пустыне, дескать, какая-то женщина отнимает драгоценное время, а ему, как известно, цены нет. Время – бесценно! Драгоценное время текло, чуть слышно отстукивая маятником в настенных часах, фонируя негромким завываньем зуммеров розоватых лампочек на карте и шелестом докладной записки, края которой я нервно трепала. Струи времени касались не только моих ушей, но и ушей упрямых мужчин, пока до них не дошло, что я собираюсь их перемолчать. Они стоят, а я молчу, им все равно придется заговорить первыми. Когда эта простая мысль посетила их гениальные головы, они присели на стулья рядом с Шерстобитовым. Так же, как он, робко и на краешки стульев. Дмитрий Николаевич радостно осклабился, дескать, давно бы так, а то выделываетесь, фасон держите.

– В Тихвине убит Григорий Сухинин, через полгода в Питере таким же способом – Олег Телегин. Сухинин работал у вас водителем, Телегин – начальником службы безопасности. Оба из одной службы корпорации по безопасности. Если у вас имеются какие-либо объяснения, я слушаю, если нет, вы – свободны! – Я резко двинула докладной запиской по столу, и листы рассыпались. Черт, какую комбинацию испортила, теперь надо собирать бумагу, нагибаясь, чуть ли не ползая по полу. Я чуть не расплакалась от обиды. Всегда черт сует палку под ноги в самый неподходящий момент. А вдруг это палочка-выручалочка? Шерстобитов бросился на помощь, услужливо собрал страницы шедевра служебной документалистики. Он проделал все молча, почти не дыша, и положил бумаги на стол. Все безупречно вежливо и интеллигентно. Не придраться.

– Это вы должны объяснить, почему плохо работаете? – Григорий Исакович нервно хрустнул пальцами. Кисти рук перемещались в ломаных экзерсисах, пальцы гнулись, словно это были не пальцы, а тонкие раскрученные пружинки. – Наших работников убивают, а мы должны вам что-то объяснять.

– А почему вы решили, что Сухинина убили? На него совершили наезд. – Шерстобитов вопросительно посмотрел на меня, дескать, говори, девушка, да не заговаривайся. – В том месте трасса проходит, все машины мчатся на бешеной скорости, пост ГАИ далеко. Я был на месте происшествия, – пояснил он, – вместе с Олегом Телегиным. Нам позвонили, мы выехали в Тихвин. Гриша был хорошим работником. Сотрудники дорожной инспекции сказали, что это наезд, а преступник не установлен. Кстати, в Тихвине все говорили, что наезд совершил сын директора автобазы.

– Так-то оно так, но уголовное дело испрошено для проверки, и есть мнение, что Сухинин был подброшен на трассу уже мертвым. Там ведь не было свидетелей, как таковых, маленький городок, никто ничего не видел, но кто-то что-то слышал. Я всех допросила, нашла новых свидетелей и выяснила, что никого на месте происшествия в момент наезда не было. Слух о версии с сыном директора автобазы кем-то подброшен в толпу для разнообразия, вот, пожалуй, и все.

Я отложила докладную подальше от себя, чтобы случайно не рассыпать листы. Мои руки спокойно лежали на столе. Я оглядывала тройку нуворишей, неожиданно взлетевших на самые вершины российского бизнеса. Держались они по-разному. Шацман играл пальцами, Шерегес молча рассматривал меня, не понимая, что вообще он здесь делает, ведь его ждут великие дела, Шерстобитов вежливо и непринужденно улыбался. Пожалуй, он один вел себя достойно, не презирал меня за нищенскую обстановку кабинета и роль мытаря, не спешил и не поглядывал на часы в золотом браслете. Кстати, часы у троицы самого высокого класса. Жаль, что я так и не смогла разглядеть марки. Да и черт с ними, с этими часами!

– Ну, это ваше дело разбираться, кто совершил наезд. – Шацман шумно вздохнул и сделал попытку подняться со стула.

– Сухинин – простой водитель, мы даже не знали, откуда он, где и с кем проживает, Телегин – жил замкнуто, не распространялся о себе, о нем мало что известно. К тому же, у нас уже побывали работники прокуратуры с обыском, – Дмитрий Николаевич терпеливо разъяснял мне, кто есть кто на этом свете.

– Да? И что они нашли? – оживилась я.

Работники прокуратуры оказались самые резвые, опередив не только убойный отдел во главе с Королевым, но и меня, шуструю и вездесущую.

– Ничего. Забрали список работников корпорации из отдела кадров. Вот и все, этим и ограничились. – Дмитрий Николаевич излучал обаяние, всячески подчеркивая собственную лояльность, он словно пытался подставить мне плечо. Странно, но этот человек почему-то хотел поддержать меня в трудном деле.

– Нам больше нечего сказать по этому вопросу. – Шацман первым поднялся со стула. Шерегес проворно вскочил, обратив свои взоры на старшего товарища, правильно ли он поступает. Шацман мельком взглянул на младшего, ободряя взглядом, все правильно, так держать. Шерстобитов не шелохнулся в ожидании моего напутствия. Я сжала пальцами карандаш, казалось, еще миг, и он хрупнет от напряжения, мои пальцы разрежут его пополам, как бритвой. Мое наигранное спокойствие куда-то улетучилось. Почему-то вспомнилась сцена из «Шерлока Холмса», где Никита Михалков гневно спрашивает: «За кого меня принимают в этой гостинице? За дурачка? За дурачка…» И самому себе отвечает, как бы констатируя факт. А у нас немая сцена: двое стоят, двое сидят. Все словно отупели от вселенского непонимания. Трое мужчин никак не могут понять, что я хочу понять. Сцена стара, как мир. Женщина сидит, поджав губы, и чуть не плачет.

– Мне нужна копия списка из отдела кадров, – неожиданно ровным голосом произнесла я. – Я пришлю к вам сотрудника нашего управления. Предварительно вам позвонят. Вы – свободны!

– Всего хорошего, – все трое колыхнулись и поплыли к выходу.

Шерстобитов потерял былое обаяние и как-то уж заспешил, сильно опережая партнеров. Шли они спокойно, так идут ко дну корабли, медленно и тихо, но не теряя достоинства.

– Творческих успехов в деле строительства капитализма, – я все-таки не удержалась от напутствия. Торжественный заключительный акт. Победно звучит последнее слово. Надо было настоять на приеме в офисе корпорации. И что изменилось бы? Один бог знает.

В сложных ситуациях я приучила себя перестраиваться на другой лад, как музыкальный инструмент. Настроил струну или клавишу – инструмент заиграл по-другому. Если ничего не получается, натяни другую струну, а оборванную выбрось, не жалей, другие найдутся. Не получилась встреча с господами, ничего страшного. Надо поговорить с подругой Клавдии Николаевой, она явно делилась секретами с подругой. И если подруга не рассказала ни одной тайны оперативникам, значит, ситуация требует моего вмешательства. Можно сыграть на женской солидарности. У подруги есть имя. Людмила Борисовна Коровкина. И работает Коровкина товароведом на «Русских самоцветах». Хорошая профессия. Лучше не придумаешь. Не то, что у меня. Ну и выбрала я себе работенку, посвятив жизнь копанию в человеческих душах. Хотя производство расследований не входит в мои служебные обязанности, по должности я обязана анализировать состояние оперативной обстановки изо дня в день до полной остановки сердца. Юрий Григорьевич сделал доброе дело – взял и направил мою энергию в нужное русло. Кстати, правильно сделал. Честь ему и хвала за это. Редко у кого из начальников бывает чутье на способности сотрудников. А у полковника оно есть. Он видит скрытый потенциал в каждом сотруднике и заставляет работать. И сотрудника, и его потенциал одновременно. Я одернула себя. Только не сдаваться! Работать до полного истощения. Это единственный шанс выбиться в люди. Размазать бы Королева раскрытием преступления! В этом месте я вздрогнула. Что-то слишком зарвалась в мечтах. Высоко взлетела, как бы падать не пришлось. Добрее нужно быть, добрее.

Я решила не звонить Коровкиной. Ведь только перепугаю женщину. Она разволнуется, перенервничает. Лучше нагряну-ка я неожиданно. Я ведь и за скорую помощь сойду. Если давление поднимется – опущу. Сердце разболится – вылечу. Нет, внезапность – самый лучший метод. Мы посидим с Коровкиной и потолкуем. Никто нам не сможет помешать. Поеду вечером. Сейчас надо отыскать Славу Резника и озадачить его поручением. Слава Резник не только уникальная личность, он еще и хороший товарищ, отличный сотрудник и классный оперативник. Наконец, просто красивый парень!

Когда-то я предложила Резнику создать программу по другому принципу, нежели те, которыми мы пользовались. Долго ему втолковывала, зачем мне нужна новая программа, пока Слава не принес первую распечатку. В Славиной программе номера телефонов, адреса, фамилии, имена, клички, словечки из преступного жаргона перемешались в солянку, и машина выдала уникальный результат. Через пять минут с зависаниями она грубо выплевывала небольшую объективку на любую интересующую нас фамилию или адрес. Резник вбивал в программу все, что прочитывал и изучал в течение недели. Его стол был завален газетами и журналами, Слава перелистывал глянцевые страницы, выискивая интересную информацию, трудясь в гордом одиночестве, и он был уверен, что его интеллектуальный труд требует вдумчивости и сосредоточенности.

Я встретила его в столовой. Слава стоял в глубоком раздумье у стойки бара и разглядывал содержимое буфета. Содержимое не радовало выбором. Резник уныло водил очками по полупустым полкам, видимо, считая, что все самое вкусное уже съели или он проглядел.