Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 19)

Я слушала и никак не могла сопоставить двух женщин – нахальную Коровкину на лестничной площадке в ботфортах и перламутровом плаще и Коровкину настоящую, с сухими и блестящими глазами, плачущую без слез, обычную русскую бабу, натерпевшуюся в этой жизни всего.

– Неожиданно Клава выздоровела. Как-то прихожу домой, а она пляшет, поет, скачет, меня обнимает, целует. Спрашиваю, что с тобой? Она смеется и молчит. Потом призналась – новость хорошую узнала, вот и повеселела.

– Какую новость? – насторожилась я, подавшись всем телом вперед, чуть не опрокинув при этом стол.

– Судья, что дала ей срок, кончила плохо. Ее сын стал наркоманом, и не простым, а сбытчиком, продавал наркотики таким же, как он сам. Когда его осудили, не посмотрели, что мать – судья со стажем. Вкатили ему пятнадцать лет, а судья после приговора получила инфаркт, потом инсульт, но осталась жива. Вот Клава и обрадовалась, говорит, бог ее наказал, пусть помучается на этом свете, как я мучилась. После этого известия дело пошло на поправку. Клава выправилась, похорошела, покрасивела, забыла наконец-то о своей беде. Начала помаленьку мастерить свои поделки, материал покупала на рынках, деньги у меня брала, но обещала вернуть.

– Вернула? Не забыла? – опять вылезла я с вопросами.

– Вернула, все с лихвой вернула. Все это, – Коровкина обвела рукой вокруг, – благодаря Клавдии. Она меня в люди вывела. Она же умница, все придумает, как сделать, как продать, как организовать. Организовала фирму, небольшую, потом укрупнилась. К ней стали липнуть бандиты, сначала она боролась, потом сдалась, но не до конца. Однажды не выдержала и бросила свою фирму. Бросила свой кусок бандитам, как кость собаке. Ей предложили место на «Российских рубинах» организатором выставок, и она решила, что ей легче добиться успеха на большом предприятии, чем воевать на маленьком участке. И меня пристроила на высокую должность. Без Клавы меня бы не повысили на работе. Все благодаря ее хлопотам.

– А ты знаешь этих бандитов? – я отодвинула стул и положила ногу на ногу. Так легче контролировать «бесконтрольные» эмоции. Подбородок больше не дрожал, руки спокойно лежали на коленях.

– Да знаю я их, – прошипела Коровкина, – век бы не знать.

– С этого места поподробнее, Люда, – я закурила и, немного подумав, разлила оставшийся коньяк в рюмки. Неплохо бы кофейку выпить, но не хочется прерывать рассказ на самом интересном месте.

– Гюзель Аркадьевна, можно я вам завтра все расскажу? Вы так неожиданно заявились, разговорили меня, в душу залезли, честно говоря, мне даже не по себе. Плохо мне. Я подумаю, поразмышляю, сложу в одну коробочку, а завтра все расскажу. Только вам, больше никому не доверю Клавины дела. Вам верю! Ко мне приходили всякие, но я всех отшила.

– А бандиты приходили?

– И они были, все побывали у меня. Клава им покоя не дает. Завтра, все завтра, – замахала руками Коровкина, – кофе попьем?

– Попьем! – обрадовалась я. – А ты ничего не скроешь от меня?

– Все расскажу, все, я верю, что вы найдете убийцу. Ой, я не могу… – и Коровкина разрыдалась. Она как-то расползалась от слез, растеклась вся, размазывала черные полосы по лицу, вытирала глаза шелковым шейным шарфиком. Неожиданная метаморфоза повергла меня в ступор. Разве возможно столь молниеносное перевоплощение? Она держалась, как натянутая струна, пока говорила. А замолчала – и сразу поплыла. Кажется, волнение достигло предела, сейчас может случиться истерика.

А вот что творится со мной? Коньяк предательски расползся по всему телу, язык выделывал замысловатые кренделя. Да что там язык, все тело дрожало волнующей зыбью, ноги стали ватными и непослушными, мысли путались. Мне показалось, еще немного, и со мной случится обморок. Только этого не хватало!

– А где ты ее похоронила? – спросила я, стараясь держаться стойким оловянным солдатиком.

– Собираюсь на Серафимовском, – Людмила Борисовна вытаращила на меня глаза, ведь Клавдия еще не похоронена. – Клава еще в морге, мне не разрешают ее хоронить.

Я специально огорошила ее этим вопросом, чтобы отвлечь от слез и истерики, одновременно изо всех сил пытаясь овладеть своим сознанием.

– Я похлопочу, чтобы тебе быстрее выдали разрешение. Завтра приедешь ко мне в управление, там все и решим, договорились? – я погладила Людмилу Борисовну по плечу. Плечо обмякло, и я отдернула руку, боясь возвращения истерики.

– Может, у меня переночуете, Гюзель Аркадьевна? – Коровкина подняла зареванные глаза. – Далеко ехать?

– В центр, ничего доберусь как-нибудь. Не люблю уходить на работу не из дома. Я же на работу, как на войну иду, а квартира у меня окоп, блиндаж, траншея. Из этой траншеи нужно выйти полной сил и энергии, чтобы излучать красоту и обаяние. Если у тебя переночую, такого эффекта не будет. Завтра увидимся, поговорим, только, чур, без слез. У меня начальник строгий, страсть, как не любит женские слезы. Сразу кричит, ругается и выгоняет из кабинета. На дух не переносит нашу драгоценную жидкость.

Стоя в прихожей, излучающей мерцание подсветок из аквариумов, я спросила, еле справляясь с внезапно наступившим опьянением.

– Люда, а Клавины родители умерли? Или лишены родительских прав?

– Теперь уже умерли. В детдом ее сдали, а потом умерли. Они какие-то ненормальные были, то ли болели чем-то, то ли сумасшедшие. Клава не любила их, старалась не вспоминать лишний раз.

У меня не повернулся язык спросить Коровкину о ее родителях. Какое мне дело? Захочет, сама расскажет, может, не хочет бередить рану. Такие раны долго не заживают, иногда за целую жизнь даже пленкой не затянутся.

– До завтра, Люда. Спасибо за гостеприимство, за приют, за угощение. Очень вкусно, сытно, уютно, тепло и душевно. Завтра встретимся!

Мы обнялись на прощание, и обе почувствовали, как нам не хочется расставаться, но я отпрянула от нее и сухо простилась. Съехала на сверхскоростном лифте на первый этаж и вышла на Ленинский проспект. Долго и безуспешно махала рукой, останавливая мчавшиеся мимо такси, пока меня не пожалел какой-то сердобольный частник и не подбросил до метро. Денег не взял, чему я очень обрадовалась. Ночью проснулась и долго ворочалась на постели, потом, не выдержав мучений, включила свет. Долго пыталась прочитать неведомые знаки на потолке, пока не поняла, что это отблески люстры. С трудом прочитала одну строчку из пошлого детектива, валявшегося на тумбочке, и, наконец, прекратила всякие попытки цивилизованно пережить бессонницу, окончательно смирившись со своим положением. Надо тихо лежать. Ни о чем не думать. По крайней мере, не думать, что у меня бессонница. Аутотренинг не помог. Я перевела мысли в русло работы и мгновенно забыла, что мучаюсь бессонницей. Вспомнила, что разговорила Коровкину, даже «залезла к ней в душу», кажется, именно так она сказала. Я не довела дело до логического конца. Ничего. Надо подождать до завтра. Осталось недолго. Я раскрою эту тайну. И сразу же поеду в Тихвин к моему деду, чтобы сообщить ему радостную новость. Иннокентий Игнатьевич обрадуется. Людмила Борисовна, наверное, ворочается в своей кровати и тоже не спит, вспоминая все унижения, через которые она прошла. Странно устроена жизнь. Внешне привлекательная женщина, шикарная и преуспевающая, при внимательном рассмотрении превратилась в жалкую и несчастную. Нет, не жалкую, не несчастную, скорее, уязвимую. Детдомовский ребенок, прошедший все мытарства жизни, умудряется вскочить в роскошную ладью, но ладья неожиданно опрокидывается.

Мне удалось задремать. В полудреме пригрезилась широкая лодка, плывущая по бурной реке. На корме сидели Коровкина и незнакомая женщина. «Это Николаева Клавдия, подруга Коровкиной, – подумала я во сне, – почему они сидят вместе? Ах, они же подруги, вот и сидят в одной лодке». И вдруг река повернула в другую сторону. Вместо Коровкиной и Николаевой в утлой лодчонке плыли две маленькие девочки. Они тонули. Я бросилась их спасать, но почувствовала, что не могу добежать до реки, ноги стали какими-то беспомощными, непослушными. От ужаса, что девочки могут утонуть, а я не смогу им помочь, я закричала и проснулась. «Черт, совсем нервы расшатались. Сны дурацкие замучили, надо какое-нибудь лекарство купить, что ли. В отпуск пора, я три года уже без отпуска», – проворчала вслух и продефилировала на кухню, босиком, в шортах и майке. Включила свет и уселась в кресло с ногами, пытаясь мысленно двигать часовой стрелкой, чтобы ускорить ход, но стрелка непослушно шла своим отработанным веками путем, тик-тик-тик. Часы показывали без двадцати шесть.

Людмила Борисовна не передумает. Не струсит. Эта женщина если что сказала, то и сделает. Такие крепко держат слово. Они стальные, эти женщины. А маскарады, шарфики, ботфорты, плащи и прочая мишура всего лишь защитная маска от внешнего мира. Им так легче скрыться от посторонних глаз.

Я не выдержала. Лучше поеду на работу! Ничего страшного, если сегодня приеду пораньше. Докладную доделаю, нервы в порядок приведу. Все лучше, чем тупо глядеть на часы. Через сорок минут я уже сидела в своем кабинете, уставившись в монитор. «Анализ оперативной обстановки показывает, что увеличился процент тяжких и особо тяжких преступлений…» Господи, опять процент увеличился. Иногда мне кажется, если я перестану спать и есть, никогда не поеду в отпуск, он все равно будет увеличиваться с астрономической скоростью. Что бы сделать такое, чтобы процент снизился?