Галия Мавлютова – Опер любит розы и одиночество (страница 1)
Галия Мавлютова
Опер любит розы и одиночество
Серия «Леди-детектив»
© Мавлютова Г.С., 2025
© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025
Опер любит розы и одиночество
1
Уютно гудевший вентилятор нагрел кабинет до состояния парной бани. Я с силой выдернула вилку из розетки, даже вентилятор мне достался какой-то ненормальный, только жару поддаёт. Без него холодно, с ним жарко, ох уж эти бесконечные единство и борьба противоположностей. Стало тихо, но зябко. Я передернула плечами. Почему я всегда мерзну? Впрочем, в этом сезоне все мерзнут – зима выдалась на редкость сырая и морозная. «Если кто-нибудь скажет мне о глобальном потеплении климата, то я за себя не ручаюсь», – сказала я вслух и углубилась в изучение докладной записки, над которой корпела уже неделю. Больше всего на свете ненавижу писать доклады, но поневоле приходится заниматься этим чрезвычайно интеллектуальным трудом. Недавно меня повысили – назначили на должность в штабе управления. Еще месяц назад я носилась по городу с пистолетом в поисках преступников всех мастей. Не одна, разумеется, а с группой товарищей-оперативников. Зато теперь сижу и горбачусь без сна и отдыха. Подготовить доклад на совещание – проблема не из легких. Начальник управления освещает состояние оперативной обстановки в городе и области в правительстве, где его должны покритиковать оппоненты, но чуть-чуть, поэтому они слушают речь начальника в половину уха, улавливая лишь обрывки слов, и в конце выступления выдают начальнику «на орехи». Зато на полную катушку. После разгромного совещания наступает очередь моего непосредственного начальника, ему тоже достается своя порция «орехов». И так дальше – по инстанциям, еще несколько ступенек, и очередь плавно доходит до моей шеи. Она идет на десерт, как лакомое блюдо. На подготовку доклада у меня уйдет почти две недели. Он снится мне по ночам, брезжит передо мной за обедом и ужином, мелькая перед глазами мелкими отвратительными буковками в виде таежных мошек. За завтраком мне уже ничего не мерещится. Я продолжаю пребывать в сонном состоянии и досматриваю остатки снов, как будто нахожусь в любимом кинотеатре. Студеный ветер свирепо постучался в огромное окно, напоминая о морозе и простудных заболеваниях. В городе свирепствует эпидемия гриппа. Жители города переживают сезонную депрессию. Всем холодно и зябко, лишь одной мне тепло и уютно. Вентилятор и настольная лампа согревают меня, в теплом кабинете можно забыть о страждущих и мерзнущих. Монитор компьютера мерцает голубоватым светом, ласково напоминая о каторжной работе. Внутри нарастает тревога. А вдруг не успею?
– Гюзель Аркадьевна, хватит дурью маяться, собирайтесь в командировку! – в кабинет на всех парах влетел начальник отдела. Вечно он какой-то встрепанный. Никак не могу привыкнуть. Он вообще иногда бывает буйным, но в целом он хороший, просто немного заполошный. От него напрямую зависит бесперебойная работа управления. Заполошный начальник олицетворяет собой сложный механизм управленческой работы Главка: генерал – начальник отдела – подчиненные. У него много подчиненных. В их числе есть я, самая необходимая сотрудница, как мне кажется. Даже моё рабочее место в кабинете начальника отдела, чтобы легче было нагружать докладами и служебками. После бурного монолога начальника наступает звенящая тишина, угрожающая перерасти в забастовку моей тоскующей души. От шока я сначала немею, затем алею, бурею, краснею, хотя знаю, что красочная перелицовка не украшает милую и кроткую женщину, каковой я себя вижу в глубине души. Начальник явно побаивается моего гнева. После тирады он сделал вид, что углубился в изучение важных документов, совсем не смотрит в мою сторону. Я раздулась от злости, как помидор из старой итальянской сказки, но быстро сконцентрировалась, задержав дыхание, затем выпустила воздух короткими глотками и заодно подобрала живот, то есть совершила некий ритуал, способный привести любого человека в спокойное и уравновешенное состояние. Пульс забился ровнее, сердце больше не бухало по ушам, волосы разгладились сами собой. Еще один тонкий мазок: нарисовать бы на разъяренном лице подобие улыбки и лишь после этого попробовать взять штурмом начальнический стол.
– Кто это тут дурью мается? Как это – в командировку? В какую еще командировку? На улице минус тридцать градусов, – моему гневу не было предела. Обычно я злюсь искренне и, как мне кажется, достаточно элегантно. Кажется мне одной, хочу заметить.
– Ничего, Гюзель Аркадьевна, – не отрываясь от изучения документов, ласково ответил начальник, – и в морозы люди работают. Не всем же в тепле сидеть.
Такой подлости я от него не ожидала. «В тепле сидеть» – надо же такое сказать! Но неожиданно я успокоилась, и не только снаружи, но и внутренне. Вдруг ушла тревога. Хоть за докладами сидеть не буду. Развеюсь в поездке. Надо ехать! И что это я так разволновалась?
– Да ладно, можете засылать хоть на Северный полюс, – я села за компьютер и задумалась. Ничего не попишешь. Командировка так командировка. Может быть, без меня кто-нибудь доделает докладную записку? Иногда полезно проветриться. Иначе можно заживо сгнить в служебном кресле, а внезапность командировки омолаживает. Так мне хочется думать и верить, иначе как успокоиться?
– Ну, зачем же так сразу и на Северный полюс? Сначала поедете в Тихвин, Гюзель Аркадьевна. – Юрий Григорьевич встал из-за стола и подошел ко мне. На его лице заиграла хитроватая ухмылка: «Еще ничего не знаешь, а уже бурлишь». «Бурлишь» – любимое слово полковника, он использует его по делу и без дела. В руках полковника надорванный конверт, усеянный штемпельными оттисками. В углу конверта приклеена нашлепка: «секретно по исполнении». «Прочитайте письмо и отправляйтесь в канцелярию, выпишите командировочные. И ко мне на подпись. Сначала сам подпишу, потом у генерала».
– Сначала – что? Прочитать письмо? Или в канцелярию? – Я искусно изобразила тупость, согревая себя надеждой, что тупых в командировки не отправляют.
– Как хотите, – махнул рукой Юрий Григорьевич и подошел к карте Ленинградской области. Поелозил пальцем, нашел место назначения, провел прямую линию от Тихвина до Петербурга и тихонько присвистнул, искоса поглядывая на мою реакцию. Я застыла с конвертом в руках, злясь на аномально-морозную погоду, на свою нескончаемую службу, на одинокую незадавшуюся жизнь и на многое другое. Вдруг мой подбородок предательски задрожал. Он всегда так дрожит, когда я вспоминаю о собственной неустроенной судьбе. Я зажала дрожащий подбородок кулаком и попыталась прочитать расплывшиеся чернильные строчки: «Товарищ уважаемый министр внутренних дел!» Ну, как всегда! Очередная жалоба министру, спущенная на тормозах в наше управление. Кроме меня больше некому разбираться с жалобщиком. В такую даль загоняют. Почем зря!
– Юрий Григорьевич, надоели мне эти жалобы и заявления наших граждан! Отправьте в Тихвин кого-нибудь другого. У нас укомплектованный штат сотрудников, все выездные. Беременных и нетрудоспособных в наличии не имеется. Все живы и здоровы, активны и креативны, – выпалила я в надежде, что крохотной слезинке, притаившейся в уголке правого глаза, не удастся сформироваться в каплю, и я ничем не выдам своего отвратительного настроения, но слеза упрямо набухла и капнула прямо на подполковничий китель, заблистав ярко и притягательно. Не слеза – драгоценный камень. Бриллиант. Любимый друг девушек.
– Не пристало боевому офицеру слезы лить, – укоризненно заметил начальник, полюбовавшись дивной игрой света на капле, – положите письмо на стол. Все равно не сможете прочитать. Я вам объясню, в чем дело. Летом в Тихвине, на центральной магистрали неустановленная машина сбила молодого мужчину. Мужчина приезжал в гости к своему деду. Дед утверждает, что внука убили умышленно. Написал министру и приложил к письму вот эту записку. Ее нашли в кармане погибшего. Почему-то записка оказалась на руках у деда, а не в уголовном деле. Надо разобраться с этим. Факт зарегистрирован, как дорожно-транспортное происшествие. Возбудили, конечно же, «глухарь». А дед забрасывает министерство жалобами, всех достает, мол, почему не можете разыскать убийцу единственного внука. Последняя жалоба с запиской попала на стол к министру. Вот она…
Юрий Григорьевич вытащил из конверта затертую записку с оборванными краями. «Человек давно упокоился, а какая-то записка, затасканная бумажка все еще блуждает по министерским столам», – подумала я, осторожно цепляя бумажку за оборванные края. Как бы не заразиться чем-нибудь. Каким-нибудь свиным гриппом.
– Что там? – В такие минуты я забываю о своей незадавшейся жизни, о грядущей старости и об отсутствии смысла в жизни. – Можно, я прочитаю?
– Читать тут нечего, одни закорючки, тайная шифропись какая-то. Но дед уверен, что это разгадка смерти его любимого внука. Кстати, у деда больше нет никаких родственников, – начальник ткнул пальцем в записку.
Я заметила, что один ноготь на пальце обгрызен. Вот это новость – полковник грызет тайком ногти. Что-то раньше я не замечала у него вредных привычек!
– Погибший был единственным родственником? – зачем-то спросила я, хотя и так все было ясно. – Потому-то он и уверен, что внука убили. – На затертой бумажке ясно прочитывались тайные знаки: