Галина Одинцова – Бархатный сезон (страница 11)

Муж стал приходить выпившим. Начинал шуметь, требовать добавки спиртного. Если в комнате не находил заначек, демонстративно одевался, уходил. Утром приходил обмякший, с незнакомым запахом вперемешку с густым перегаром. Вика пристраивалась на стульях, подложив под голову свою курточку. Боялась пошевелиться, чтобы не разбудить любимого.

Но любовь как болезнь. Она может быть хронической, длительной, вялотекущей. А может и пройти внезапно. Как температура после гриппа. От любви до ненависти один шаг. Надо осмелиться его сделать и понять: всё, любви нет. Её убили. А может быть, и не любовь это была, а страсть, которая притворилась любовью.

Отец предупреждал:

– Торопишься замуж, дочка. Смотри, назад не примем. Сама выбрала, сама и расхлёбывайся, если что. Не наш это человек. Заносчив уж сильно. Родителей не позвал на свадебный ужин – денег пожалел на дорогу. Не дело это…

А мать и вовсе зятя не приняла:

– Какой он зять, если руки дочери у родителей не попросил. Любовь зла, полюбишь и козла… – язвила она. – Love is blind. Запомни, дочка: любовь слепа.

Но не только любви приходит конец, но и терпению. Однажды прапорщик поднял руку на Вику. Оттолкнул, когда она пыталась помочь ему, еле стоящему на ногах, раздеться. Удар был такой силы, что Вика летела через комнатку-купе, по пути задев комод из чемоданов. Чемоданы разлетелись – и комода не стало. Ей хотелось плакать, обида терзала грудь, распирала, шумела в голове. Но она не произнесла ни слова.

Собрала чемодан, деньги и документы положила во внутренний карман ветровки, выключила томящийся борщ на плитке, заварила свежий чай. Вышла из комнаты, тихонько затворив дверь, чтобы не разбудить храпевшего прапорщика.

– Ты куда, Вик, на ночь глядя? – Навстречу шла соседка. Жизнь у неё была не лучше. Но у них был сын. Да и соседка не очень-то унывала, крутила роман с молодым лейтенантом, который жил этажом ниже. Удобно, когда этажом ниже.

– Мама заболела, срочно вызвала, вот поеду посмотрю, что там.

– А твой-то опять никакой шёл. Совсем совесть потеряли мужики. Куда начальство смотрит?

У Вики совсем испортилось настроение, но она решила твёрдо: сюда больше не вернётся никогда. Скорее, скорее на вокзал, лишь бы не опоздать на поезд.

Автобус двигался медленно, скрипел, раскачиваясь из стороны в сторону. В салоне она была одна. Кто ж из части в город поедет вечером? Вика подошла к водителю и попросила ехать быстрее. Водитель кивнул, но скорости не прибавил. В городе стоял на каждом светофоре. Вике эти минуты казались вечностью. На автовокзале пересела на городской автобус, тот скрипел, пыхтел, тащился ещё медленнее, но всё-таки прибыл на привокзальную площадь.

– Вокзал, – объявил водитель в микрофон. – Товарищи, выходя из салона, не забывайте вещи. Доброго пути!

Вика мчалась к зданию вокзала, прижав чемодан к груди, чтобы было легче. Но легче не было. В чемодане было всё, что принадлежало ей. Даже книги.

Вот и билетная касса! Мужчина с билетом в руке взлетел от окошка, – полы его широкого плаща чуть не накрыли Викторию с головой, обдав шлейфом дорогого парфюма, – и, словно вихрь, умчался на перрон.

– Бегите, девушка, бегом, минута до отхода, это последний на сегодня. Следующий только утром, – предупредила кассирша, просовывая в окошко паспорт с билетом.

Видимо, оставались секунды! Вика не успела заскочить даже в последний вагон. Мелькая сигнальными красными огнями, поезд набирал скорость. Вдоволь наплакавшись, Вика медленно побрела в сторону вокзала. Платформа пуста.

Только дежурная с глазастым фонарём в руке смотрела на неё и качала головой:

– Что, милая, осталась, да? Поди билет сдай, хоть чо-то получишь. Копейки, канешна, но тоже деньги. Иди, милая, иди, пока кассирша не убёгла. А то она шустрая, щас только её и видели. Поезд ушёл. Чиво ей тута. Нечиво… Поторапливайся. Еле ногами перебираешь. Слезами ситуации не помогёшь. Ситуация, она такая. Или есть она, или уже её нету. Вышла вся. Поторопись!

Кассирша, конечно, ушла. Окошко кассы плотно закрыто. Вика села на чемодан и заплакала ещё раз.

– Вокзала закрывается! Освободите вокзалу! – Пронзительный голос дежурной резал слух и ранил сердце. – Девушка, вы глухая – или к вам подойти близко? Вокзала закрывается. Будет уборка помещения. Ночная уборка помещения. Вы мешаете техническим работникам!

Технические работники в составе трёх громогласных баб в синих халатах с грохотом вывезли тележку с вёдрами на середину зала ожидания. Брали по одному ведру и, размахнувшись, выливали воду на плиточный пол. Тут же размазывали лужи швабрами, при этом громко делились своими дневными новостями, не стесняясь в выражениях. Громко смеялись. Их смех эхом разносился по пустому просторному помещению, построенному ещё в позапрошлом веке. Работали технички слаженно, привычно, с удовольствием.

Вика привстала с чемодана, чтобы уйти, но тут заметила, что шнурок на туфельке развязался и, видимо, уже давно тянулся по земле. «Как не наступила на него и не упала носом об асфальт, этого мне как раз и не хватает», – вскользь подумала несостоявшаяся пассажирка и нагнулась, чтобы его завязать. И вдруг…

Вика боялась пошевелиться, перебирая шнурок онемевшими пальцами. Перед ней лежал бумажник. Дорогой, мужской, плотный, набитый до отказа. Что делать? Уйти? Или взять?

– Чего там расселась, не видишь, работаем, тута санатория, что ли?! – кричала визгливым голосом техничка, размахивая шваброй. – Давай-давай, вали отседова, глухая совсем, что ли!

Вика быстро схватила находку, засунула в карман ветровки.

Бумажник имел запах. Запах того мужчины, который накрыл её полами шикарного плаща.

Грудь стала выпуклой с одной стороны. Вика стянула шёлковый шарфик с шеи, сунула в карман с документами и встала с чемодана уже пышногрудой дамой. На слабых от неуверенности ногах она зашагала к выходу, слыша за спиной шуточки в свой адрес от гремевших вёдрами и размахивающих швабрами, словно рапирами, техничек.

На привокзальной площади не было ни машин, ни автобусов. Фонарей тоже не было. Вика шла через площадь. Свет падал из окон жилого дома неравномерно, длинными полосами. Вика встала на светлую полоску света и стала думать. Уссурийск знала плохо – не успела побывать на его улицах столько раз, чтобы быстро ориентироваться. Город был чужим.

Неуверенным шагом нетрезвого человека подошёл мужик. Не говоря ни слова, протянул руку к чемодану. Вика держала чемодан за ручку. Он тоже. Вика потянула чемодан к себе, тот к себе. Вика смотрела на него, но вор стоял на темной полосе, его лица не было видно, зато он видел её прекрасно. Видел её глаза, полные слёз и мольбы, видел её открытый рот, готовый к крику истошному, страшному. Но ручку чемодана не отпускал. Тянул на себя.

– Ах ты сволочь, отойди от девки, мразь такая! – послышалось со стороны вокзала.

Но он не отошёл, рванул чемодан ещё сильнее, вырвал его из ослабевшей руки жертвы, прижал к себе и через считаные секунды исчез за домом так, как исчез последний вагон поезда.

– Ну что, Маруська, прозевала чемодан? Теперь только завтра приходи. Полиция будет в девять. Напишешь заявление, опишешь содержимое, будут искать. Но не найдут. Можешь не расслабляться. Ещё ни одной сумки не нашли. Всё как сквозь землю проваливается. Чего стоишь тут? Пошли. Автобусов не будет. Смена кончилась, поезд ушёл, теперь движение начнётся только с утра.

Шли долго. Вика молчала. Дежурная по вокзалу рассказала все случаи, которые происходили за время её работы на вокзале.

– Особенно часто воруют у «челноков». Те из Китая тащут баулы и ждут утреннего поезда. Ихние баулы неподъёмные… Не-е-е, не угадала, умудряются и их стащить. Тут глаз да глаз нужен! «Челноки»-то уставшие, умотанные в доску возвращаются, всю ночь сидят тута, на площади, ждут своего состава. Вот эти выродки и пользуваются этим… Тырют всё подряд!

От этих рассказов Виктории стало совсем плохо. Ещё эта находка жжёт грудь. Ей было очень стыдно. Но она не доверяла и дежурной по вокзалу. Мало ли что! Не доверяла так же, как и полиции, которая ни одной украденной сумки не нашла.

Ближе к центру в городе было светло и людно. Увидев издалека манящее слово «Гостиница», Вика попрощалась с разговорчивой попутчицей и пошла на желанную вывеску.

Робко зашла в вестибюль: тихо и пусто. За стойкой виднелась макушка администратора. Подняв голову, та громко спросила:

– Девушка, вы к кому?

Вика неуверенно подошла к стойке. Прежде чем ответить, поперхнулась, откашлялась, возвращая голос:

– Ни к кому. Мне нужен номер. На одну ночь.

– Есть только люкс. Берёте?

– Сколько стоит?

Администратор назвала цену. Вика от неожиданности ахнула, слегка присев.

– А подумать можно?

– Думайте.

Администратор снова уткнулась в книжку.

Вика вышла из гостиницы, села на лавочку, немного поплакала. Наплакавшись, достала бумажник, воровато оглянулась, как будто совершала что-то противоправное, открыла его и опешила: он был дорогим. Это ощущалось по гладкой коже, которая таяла под пальцами, ласкала их, грела, по многочисленным кармашкам внутри. Тесно, в абсолютном порядке, лежали деньги. Много денег. Разных. И рублей, и долларов. Что там было ещё, Вика не стала рассматривать. Вытащила пятитысячную купюру, засунула бумажник в карман ветровки и на совсем ослабевших ногах вошла в гостиницу. В окошко протянула паспорт и купюру. Администратор заполнила бланк, вернула паспорт, выдала ключ.