Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 9)

— Вычеркните «кои подлежат возврату», — потребовал Ли. Сунь подчинился, хотя был уверен, что старик отдал последнее. Ли бережно сложил расписку и спрятал ее за пазуху. Затем протянул Суню увесистый сверток:

— Это вам на дорогу.

В поезде, закусывая вареной курицей и сладким картофелем, Сунь уже не чувствовал себя таким одиноким, как по приезде в Америку.

Теперь Сунь Ят-сен направлялся в Чикаго. В кармане у него лежало рекомендательное письмо купца Чарльза Суна, владельца многочисленных торговых лавок в Гонконге и Гуанчжоу. Сунь рассчитывал, что это письмо поможет ему собрать немалые средства для революции — оно было адресовано к не менее состоятельному родственнику Чарльза Суна, одному из наиболее крупных китайских дельцов среди эмигрантов в Америке — Дин Лину. Дин Лин оказался грузным, холеным человеком. Его речь и движения были спокойны и размеренны. Казалось, что он постоянно следит за тем, какое впечатление он производит на окружающих.

— Рад с вами познакомиться, доктор Сунь Ят-сен, — произнес он, учтиво вставая навстречу гостю, но подчеркивая, что делает это далеко не всегда. Маленькие глазки на рябоватом лице цепко впились в Суня. Пока подавали чай, Дин Лин молча изучал гостя. Было заметно, что внешний вид и манеры Суня несомненно внушали ему доверие — перед ним сидел благовоспитанный молодой человек. Но едва Сунь заговорил, как сложившееся мнение стало стремительно меняться. Молодой доктор говорил о надвигающейся революции, о необходимости уничтожения существующего строя в Китае, об установлении равенства крестьянина и купца. Это уж совсем никуда не годилось — где это водится, чтобы крестьянин и купец жили одинаково хорошо! Такого нет ни в одной стране, да и быть не может!

Делец заерзал в кресле. Ему очень хотелось указать Сунь Ят-сену на дверь, но он помнил про рекомендательное письмо своего родственника и поэтому, взглянув на часы, произнес:

— Позвольте, доктор, пригласить вас со мной пообедать — скоро два часа. Здесь поблизости есть отличный ресторанчик с китайской кухней.

Ресторан назывался «Восточное спокойствие», Чувствовалось, что его хозяин старается создать национальный колорит: потолок в зале был оклеен бумагой, в оконные рамы вставлены цветные стекла, «Китайцы, будьте же до конца китайцами, ваша родина нуждается в помощи», — подумал Супь, оглядывая посетителей.

Кто-то распорядился сдвинуть столы вместе. Дин Лин представил гостя собравшимся:

— Господин Сунь Ят-сен прибыл в Америку из Китая, горя желанием найти в нашей среде поддержку.

— Слухи о вашей патриотической деятельности опередили ваше прибытие, доктор, — любезно произнес маленький щуплый человек, пристально разглядывая Суня. Кажется, его реплика решила дело. «Тощий цыпленок», «маленький галантерейщик» — называли его за глаза, но этот человек имел связи в самых высших кругах чикагского общества, там, куда доступ его соплеменникам был закрыт. И это делало дружбу с ним особенно ценной и лестной.

Должно быть, сейчас «тощий цыпленок» вспомнил о своей нищей юности, проведенной на задворках Нанкина, а может быть, ему просто захотелось поступить наперекор этим чванливым господам.

— Мы, китайские патриоты, поможем своей родине стать свободной и независимой! — громко провозгласил он и обвел глазами сидящих. Голоса мгновенно стихли. Только, как эхо, отозвался вкрадчивый тенорок Дин Лина:

— Я готов оказать посильную поддержку доктору Сунь Ят-сену. Пусть в Китае знают, что цвет китайских колонистов в Чикаго не чужд революционного духа.

«Тощий цыпленок» усмехнулся:

— Вот и отлично! А то, господа, мне иногда кажется, что китайский патриотизм состоит из одной лишь приверженности к китайской кухне. Кстати, дорогой доктор, вы слыхали, что муниципалитет Детройта запретил китайцам употреблять в пищу сою и, уж во всяком случае, подавать ее в ресторанах. Что вы на это скажете?

— Я, как врач, утверждаю, что соевые продукты по составу очень близки к мясу и чрезвычайно полезны. По пути в Чикаго я прочел в газетах официальное сообщение, что запрет с сои снят — строгая медицинская экспертиза отвергла досужие вымыслы.

— Прекрасная новость, доктор. Господа, сейчас подадут вино и фрукты, а мы тем временем выпишем на имя господина Сунь Ят-сена чеки в банк, — и, перейдя на кантонское наречие, воскликнул:

— Да здравствует свободный Китай!

— Мир и благоденствие! — отозвались остальные. — Да будет так!

Сунь Ят-сен исколесил всю Америку, большие города и малые, с горечью он убеждался, что слова о революции, произносимые им в китайских колониях, падали в сухую, бесплодную почву. В стране, где сам воздух, казалось, был пропитан республиканским духом, где не прекращались забастовки и демонстрации, среди китайских эмигрантов царила еще более затхлая атмосфера, чем в самой глухой провинции Китая. Результаты поездки убеждали его вновь и вновь — лозунг «Долой цинов, власть — минам» ошибочен и оставляет народ равнодушным. Китаю не нужны императоры. Сам народ должен управлять государством — этот вывод становился для Суня все отчетливее. С родины приходили вести о назревании нового восстания. Требовались не только средства, требовались четкий, продуманный план, программа. Сунь снова взялся за историю французской революции, за Сен-Симона, Фурье, Жан-Жака Руссо. И неожиданно в руки ему попала тоненькая брошюрка. Это был перепечатанный из журнала «Револьт» очерк о русской революционерке Софье Перовской. Этот очерк ошеломил Суня: оказывается, в России шестнадцать лет назад (еще шестнадцать лет назад!) революционеры организовали покушение на царя. Удивительно было не столько само покушение, сколько то, что оно было совершено организацией — вместе с Перовской были казнены Желябов, Кибальчич, Михайлов… Значит, в такой огромной стране, как Россия, лучшие люди решают те же самые проблемы, значит, они в Китае не одиноки, и путь, который Сунь и его друзья лишь нащупывают, — правилен! Сунь вдруг почувствовал такой прилив душевной энергии, какого не испытывал со времен подготовки восстания в Гуанчжоу.

Дела в Америке были закончены, и Сунь намеревался отбыть в Англию. В кармане его пиджака уже лежал билет на пароход «Маджестик». До отплытия оставалось несколько часов, и Сунь решил напоследок прогуляться по Седьмой авеню: его внимание давно привлекало фотоателье с огромной роскошной витриной, но как-то все недосуг было остановиться и полюбоваться мастерски выполненными видами Ниагарского водопада, новинками фотографической техники.

Хозяин подчеркнуто любезно пригласил Суня войти, и тотчас вокруг него забегали служащие, уговаривая Суня сфотографироваться. Опускаясь в кресло, Сунь мысленно клял себя за неслыханное расточительство. Если бы он только знал, какие последствия оно за собой повлечет!..

Через два дня тайный агент цинской полиции, проходя по Седьмой авеню, случайно остановился у витрины фотоателье. Его внимание привлекла кабинетная фотография. Она появилась здесь совсем недавно. Какое знакомое лицо! Не может быть?!

Поискав в книге заказов, молоденький клерк любезно сообщил хорошо одетому господину адрес его земляка, изображенного на фотографии.

— Что ты там выписываешь? — спросил клерка старший помощник хозяина, входя в комнату. — Разве ты не знаешь, что мы не даем адресов своих клиентов?

Пристыженный клерк покраснел, но было уже поздно.

В Англии первый визит Сунь решил нанести своим старинным друзьям — миссис и мистеру Кэнтли.

Дом на улице Девоншир, как и все дома вокруг, был обнесен узорчатой чугунной оградой. Калитка оказалась незапертой, и Сунь прошел в глубь двора. Он увидел висевший на двери дома медный молоточек с причудливой отделкой. Сунь снял молоток и решительно постучал.

— Как хорошо, что вы приехали, прямо к обеду! — обрадовался доктор Кэнтли, увидев Суня, и сам, под неодобрительным взглядом горничной, помог Суню раздеться. — Ваше письмо пришло еще в субботу, и жена успела позаботиться о вашем устройстве. Жить будете неподалеку от нас, на улице Холборн. Пансионат недорогой, но очень приличный, — доктор Кэнтли взял Суня под руку, — а с нами сегодня обедает доктор Мэнсон. Кстати, он недавно женился. Какой сюрприз, не правда ли?

Поднимаясь по лестнице, Сунь заметил в углу прихожей манекен китайца с косой, в национальном платье.

В этом доме многое напомнило Суню родину — дорогой китайский фарфор на столе, нежный и прозрачный, как лепестки сливы, безделушки из нефрита, таинственно мерцающий на груди хозяйки лунный камень, вправленный в серебро тончайшей китайской работы. Непривычными были только тишина, покой и благоденствие, от которых Сунь давно отвык в своих скитаниях. Разговор за столом не клеился. Несмотря на искреннее радушие хозяев, Сунь все же чувствовал, что между ними словно пролегло что-то невидимое. Возможно, была виновата долгая разлука. Но вот гости выпили по бокалу доброго рейнвейна и беседа потекла оживленнее.

— Как вы чувствуете себя в Лондоне, дорогой Сунь? — поинтересовалась миссис Кэнтли.

— В полной безопасности, — улыбнулся Сунь, — особенно в вашем доме. А как чувствуют себя ваши сыновья?

— О, они так быстро привыкли к Англии, словно здесь и родились.

— В Англии хороший климат, господин Сунь Ят-сен, — пояснил доктор Кэнтли, явно вкладывая в свои слова иной смысл. — Мы надеемся, что руки цинской полиции не дотянутся до улицы Холборн. Однако, Сунь, имейте в виду, что китайская миссия расположена недалеко отсюда. Может быть, лучше вам все-таки перебраться подальше, ну, скажем, куда-нибудь по ту сторону Гайд-парка, — забеспокоился доктор Кэнтли. Он внимательно осмотрел Суня: того вполне можно было принять за человека, прожившего в Лондоне долгие годы — европейские платье и прическа, интеллигентные манеры. Внешнее спокойствие надежно скрывало темперамент бунтовщика. И никак уж невозможно было принять его за государственного преступника! И все же предостеречь Суня было долгом мистера Кэнтли.