Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 8)

— Кто это «все»? — усмехнулся Сунь. — Не Тао Сань-го ли внушает тебе такие мысли? — Сяо Цзун залилась краской. — Нет, девочка. Разве под силу одному человеку свалить скалу? Такое бывает только в сказках. Но, если каждый китаец поймет, что спасение родины в нем самом, тогда другое дело, — сказал Сунь и твердо добавил: — Но недалек тот час, когда мы снова возьмемся за оружие.

Глаза девушки сверкнули.

— Я тоже хочу научиться стрелять.

— Ты? Да тебе, наверное, нет и пятнадцати? Уже шестнадцать? Все равно придется подождать, малышка. — Глядя на ее по-детски насупившееся лицо, Сунь не мог бы себе и представить, что не далее как вчера эта девочка твердо заявила Сань-го, своему жениху, что намерена посвятить свою жизнь борьбе за новый Китай.

Сунь шагал по дороге к морю. Хотелось немного проветриться, побыть одному, подумать о будущем. С моря дул влажный ветер. Кокосовые пальмы отбрасывали на землю резкие ажурные тени. Ветер быстро нагонял тучи, розовато-лиловые, как местный сорт винограда. И вскоре первые капли дождя тяжело ударили в пыль. Сунь слизнул с губ пресную влагу. Навстречу Суню мчался экипаж. Он посторонился, пропуская его. Мелькнул голубой полосатый зонтик, из-под него глянуло знакомое женское лицо. «Миссис Кэнтли!» — не слышит. «Доктор Кэнтли!» Сунь догнал экипаж, вскочил на подножку. Завизжала от страха толстая японка, должно быть, служанка. Миссис Кэнтли обернулась:

— Боже мой, Вэнь! Митико, перестаньте, это наш старый друг, — обратилась она к няньке, державшей на коленях Кэнтли-младшего. — Мистер Сунь, я вас сразу узнала, хотя вы и без косы. Только вы могли позволить себе такую выходку, — рассмеялась она.

— Да, вы словно с неба свалились, дорогой Сунь, — довольно улыбаясь, поддержал жену доктор.

— А вы как здесь очутились? — спросил Сунь в свою очередь.

— Мы здесь проездом. Возвращаемся в Англию. И пока наш пароход заправляется водой и углем, решили в последний раз полюбоваться красотой Гавайев. А вы, значит, обосновались в Гонолулу? Я полагал, что вы давно уж в Америке.

Коляска мягко катила по дороге. Сунь сидел между миссис и мистером Кэнтли, все были рады встрече, особенно Сунь.

— Вы правы, доктор. Скоро я буду в Штатах. Мое имя уже значится в списках пассажиров — я уезжаю завтра. Начинаю новую страницу жизни.

— Бедный наш Сунь, — произнесла с сочувствием миссис Кэнтли. А доктор добавил:

— Да, напрасно вы оставили хирургию ради… — и замолчал, но Сунь прочитал недосказанную им мысль: «…ради весьма сомнительных политических перспектив…»

Радость от встречи сразу померкла, и Сунь подумал: «Трудно же нам придется, если даже друзья сомневаются в нашей победе…»

Сан- Франциско ошеломил Сунь Ят-сена. Такого скопления судов в порту ему еще не приходилось видеть — и большие океанские, и маленькие, и неуклюжие баржи, груженные углем и лесом, и портовые суденышки. Их пароход едва пробрался к причалу. Справа по берегу тянулись необозримые доки и судоремонтные мастерские, а вдоль узких молов, заходящих далеко в море, выстроились массивные корпуса пароходов, окрашенные в серый и желтый цвета.

Час был поздний, но Сан-Франциско бушевал, как океан во время шторма. Полицейский небрежно просмотрел паспорт Суня, лениво поинтересовавшись:

— Малаец?

— Нет, японец, — ответил Сунь, который приехал с японским паспортом.

— Цель прибытия в Штаты?

— Посещение родственников.

— В каком городе Штатов проживают ваши родственники?

— В Сан-Франциско, Сакраменто, Шайоне, Омахе, Чикаго…

Полицейский внимательно и недоверчиво посмотрел на пассажира — уж не разыгрывает ли его этот японец?

— У вас столько родственников?

— Видите ли, господин полицейский, — учтиво пояснил Сунь, — у нас, японцев, сильно развиты родственные чувства.

Сердито нахмурившись, полицейский потребовал тридцать долларов штрафа, сумму, в несколько раз превышавшую въездную пошлину, но зато пропустил Суня на берег, немедленно прекратив расспросы.

Сунь устроился в маленькой дешевой гостинице — здесь ему предстояло дождаться утра. Едва наступил рассвет, он отправился за город, туда, где располагалась китайская колония. Сунь очень рассчитывал на предстоящую встречу — ведь он ехал не просто к землякам, а в местное отделение общества «Последователи императора Хунъу»[8].

Сунь прекрасно помнил историю этого общества. Его основателями были приверженцы императорской династии Мин еще в годы правления второго маньчжурского императора Канси. Не один раз восставали китайцы против цинов по призыву этого общества. Правда, в самом Китае эта организация особого влияния уже не имела, но на чужбине, как слышал Сунь, была еще сильна.

Переехав мост над проливом Золотые ворота, связывающий центр Сан-Франциско с окраинами, Сунь очутился в рабочем поселке, который начинался большой свалкой. Свалка эта выглядела довольно оживленной, в мусоре копошились женщины, старики, дети. Петляя по кривым улочкам, экипаж доставил наконец Суня в китайское поселение. Жалкие лачуги здесь похожи на гуандунские, как две капли воды. Только вместо глинобитных стен стояли фанерные, а рисовую солому на крышах тоже заменили фанера и листы жести, сплошь испещренные печатями и штемпелями, — видно, их подбирали на той же самой свалке.

«Так вот как живут китайцы в прославленной Америке, стране безграничных возможностей, — подумал Сунь. — Наши бедные женщины успевают состариться, ожидая, когда разбогатеют их мужья, покинувшие родину! Значит, не всех она принимает по-матерински, как проповедуют миссионеры». Кучер остановил лошадь.

— Приехали, сэр.

Сунь подозвал перепуганную девчонку, попросил проводить к господину Цзян Сяну. Она подвела его к дому, чуть почище других.

Через минуту весть о том, что приехал гость из Китая, облетела поселок, и в доме Цзян Сяна собралось множество народу. Располагались на картонных ящиках или прямо на полу. Жарко горела лампа, время от времени кто-нибудь тихонько поднимался и доливал в нее керосин. Истосковавшись по родине, люди с жадностью ловили каждое слово Суня. Но когда Сунь сказал: «Девиз вашего тайного общества «Долой цинов, да здравствуют мины!» Что же вы делаете, чтобы его осуществить?» — ответа не последовало. Молчание длилось несколько минут. Наконец поднялся совсем древний старик.

— Сынок, — доверчиво глядя на Суня слезящимися глазами, произнес он, — что-то мы не поймем, о чем ты толкуешь. Мы не хотим никого свергать. А общество существует, чтоб помогать друг другу в беде, иначе пропадешь на чужбине.

Если бы знал старик, какой удар он нанес земляку. Вот тебе и надежды на эмигрантов!

Оставив неудачные попытки найти общий язык с сан-францисскими колонистами, Сунь сел в поезд, идущий в Чикаго, и вскоре мчался по полотну Великих равнин Невады. За окном плыл серый, нескончаемый ковер лебеды и полыни — скучная, однообразная картина, навевавшая грустные мысли. Подъезжали к Омахе. Внезапно Сунь решил сойти с поезда — здесь тоже находилась китайская колония, правда, совсем небольшая, всего пять-шесть десятков семей.

У причалов Миссури дремали плоты и баржи. Стоял конец лета, когда сильные ливни, питавшие реку, уступили место длительной засухе, вызвавшей мелководье.

Сунь заметил, что и здесь китайцы живут за чертой города. В Омахе большинство занято сезонными работами на консервном заводе. Как и всюду, Сунь увидел здесь покосившиеся хибарки, чиненые-перечиненные сети, кучи мусора и рыбьей чешуи, помои и нечистоты, выливаемые в тот же ручей, из которого берут воду.

Сунь вошел в первую же попавшуюся хижину и увидел пожилого китайца. Невысокого роста, коренастый, с крупными натруженными руками и ногами, он напоминал Суню деревенского кузнеца. Оказалось, что Ли, так его звали, живет в Омахе недавно. Прежде он проживал в Нью-Йорке, где работал грузчиком, а когда начал стареть, перебрался сюда, в Омаху. Зиму он плавает на пароходе до самого Сент-Луиса, все еще таскает мешки с пшеницей, а летом огородничает. Ли оказался человеком живого ума и большой любознательности. Засыпал Суня вопросами, охотно говорил сам, а когда Сунь рассказал ему о революционных событиях в Китае — сюда доходили лишь их отголоски, — неожиданно сказал:

— Дело верное, господин Сунь Ят-сен. Наши колонисты, все до единого, воображают себя защитниками трона минского императора. Только позвольте вас спросить, — вы, видать, человек ученый, — какая нам радость защищать давно помершего императора? Ведь этого самого Хунъу давно уже нет на свете. Зачем нам мины? Неужто кто-либо лучше, чем сам народ, знает, что нужно Китаю? Выходит, народу и править бы у себя в Китае.

На Суня смотрели умные, с хитринкой глаза. Ожидая ответа, Ли перебирал узловатыми пальцами четки, такие старые, что лак на них потрескался, а кое-где и совсем облез. Сунь молча поднялся с лежанки, на которую его усадили как почетного гостя, и крепко прижал старика к груди.

— Молодец, старина Ли, ты прав, не новый император, пусть даже потомок Хунъу, а республика нужна Китаю. Побольше бы таких китайцев, как ты… Можно было бы горы своротить!

При прощании новый знакомый Суня вручил ему тонкую пачку мятых, засаленных, но аккуратно сложенных кредиток.

— Для революции, — пояснил он.

Сунь написал расписку: «Взято у Ли, китайского патриота, сто двадцать пять долларов на нужды революции и нового Китая, кои подлежат возврату после победы в двукратном размере» — и подписался: Сунь Ят-сен.