Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 53)
Решительность Суня произвела впечатление. Ху Хань-минь попытался изобразить дело так, будто Сунь сделал это в сильной запальчивости, но некоторое время правые все же не отваживались в открытую выступать против Бородина, несмотря на то что с его приездом намерение Сунь Ят-сена осуществить реорганизацию партии значительно окрепло.
Началась подготовка к первому съезду Гоминьдана. Обстановка на Юге оставалась сложной. Старый ненавистный противник, предатель Чэнь Цзюн-мин, атаковал вдруг Шилун, а оттуда до Гуанчжоу — рукой подать. В любую минуту следовало ждать нападения. Сунь рассчитывал на авиацию — армия была слишком малочисленна. Но в последний момент подвели американцы. Впрочем, «подвели» — мягко сказано. Обманули! Вместо бомб они продали правительству Сунь Ят-сена несколько ящиков с болтами.
Америка, Франция, Англия вообще заняли недвусмысленную позицию: продолжая собирать таможенные налоги в свою пользу, часть, причитающуюся Китаю, они пересылают в Пекин, который использует эти средства против революции. Не пора ли положить конец такой политике?!
Внутри партии ситуация не легче. На фронте, по крайней мере, знаешь, где свой, а где враг. Здесь же за громкой революционной трескотней не всегда распознаешь трусость и склонность к ренегатству. А разоблачить их еще сложнее.
Особенно тревожило Сунь Ят-сена поведение Ху Хань-миня и Ван Цзин-вэя. Эти двое не выносят друг друга, ни один из них не упустит случая позлословить на счет другого. Дело дошло до склок. Ху Хань-минь, узнав, что Ван, подчинившись прихоти своей богатой супруги, провел ее делегатом на съезд, во всеуслышание заявил, что этому прощелыге Вану осталось только одно — сделать своим флагом женину юбку. Ван Цзин-вэй молча проглотил обиду, но через несколько дней по рукам пошла карикатура с изображением летучей мыши, нацелившейся на мешок с долларами. Летучая мышь имела удивительное сходство с Ху Хань-минем…
Но в то же время эти, казалось бы, два непримиримых противника проявляли трогательное единодушие во всем, что касалось нового курса Гоминьдана. С каким жаром Ван Цзин-вэй пытается втолковать Сунь Ят-сену, что коммунисты непременно взорвут Гоминьдан изнутри, и с каким пылом вторит ему Ху Хань-минь, проповедующий, что пример России нанесет удар интересам нации… Сунь часто думал о причинах, сближавших этих двух лидеров — левого и правого крыла Гоминьдана, и все больше убеждался в том, что это не что иное, как контрреволюционность. Правда, противники реорганизации еще не выступали в открытую. Ни на собрании районных комитетов Гоминьдана, ни на заседании Центрального исполнительного комитета партии, ни даже на большом митинге гоминьдановцев, прошедшем в общественном саду Гуанчжоу. Наоборот, они нахваливали Бородина с преувеличенным усердием, обрушив весь удар на Ляо Чжун-кая. По мнению правых, Ляо слишком усердствует в проведении экономических мероприятий, облегчающих жизнь рабочих и крестьян. То, что пристало такому лидеру, как Сунь Ят-сен, вовсе не позволительно «этому горбоносому выскочке», твердили они.
«Что значит облегчить жизнь рабочих и крестьян? На какие средства? У самого Ляо за душой нет ни гроша, а в наши карманы заглядывать нечего! В конце концов, это просто неприлично!» — услышал как-то Сунь Ят-сен разговор между Ху Хань-минем и его братом Ху И-шэном.
До жены Ляо Хэ Сян-нин доходили слухи, что на мужа готовится покушение. Она категорически потребовала, чтобы Ляо взял себе постоянную охрану. Но Ляо Чжун-кай только отмахнулся. Разве меры предосторожности могут спасти в таком случае? Пришлось вмешаться Сунь Ят-сену и настоять, чтобы у Ляо был постоянный охранник[31].
Возвращаясь домой в своем новеньком черном лимузине, Чан Кай-ши думал о том, что скоро придет и его время. Если Сунь Ят-сен поставит Чана во главе хорошо вооруженной армии, он сумеет завоевать весь Китай. Только долго ли еще ждать этого удобного момента?! Может быть, накануне съезда Гоминьдана убрать самого Сунь Ят-сена? Что на него готовится покушение, Чан Кай-ши догадывался по двусмысленным недомолвкам, которые позволяли себе в его присутствии Ван Цзин-вэй, Ху Хань-минь и кое-кто из их окружения. Но даже если это случится, что это даст Чан Кай-ши? Гоминьдан, конечно, возглавит этот прилизанный Ван Цзин-вэй, похожий своими манерами на оперного певца. Правда, у этого «оперного певца» огромные связи в политических и деловых кругах Японии. Но еще неизвестно, как он посмотрит на выдвижение Чан Кай-ши. Интуиция подсказывала Чану, что Ван Цзин-вэй поостережется доверить ему армию. Следовательно, чтобы не потерять с таким трудом достигнутого положения, ему, пожалуй, выгоднее придерживаться прежнего курса.
Вечером Чан позвонил Ляо Чжун-каю и договорился с ним о встрече. «Ходят слухи, — заявил он ему на другой день, — что нашего Сунь Ят-сена попытаются убить перед началом съезда. Я приму меры для усиления охраны, а уж вы, господин Ляо, позаботьтесь, чтобы в здание, где будет проходить съезд, не проник никто из посторонних».
Яркий, веселый занимался в тот день рассвет над Гуанчжоу. В подъезде здания, где собирались делегаты первого съезда Гоминьдана, патруль задержал женщину. Обыкновенная пожилая кантонка в сером халате и туфлях на белой матерчатой подметке. Ее делегатский мандат — серебряная пластинка с иероглифами — оказался грубой фальшивкой.
Задержанную ввели в сторожевой павильон, она неуловимо быстрым движением сунула руку за пазуху.
— Бомба! Берегись! — испуганно крикнул молоденький патрульный, шарахаясь в сторону. Солдаты бросились врассыпную. Воспользовавшись этим, женщина ринулась назад, к выходу, который остался свободным. Скорее всего, ей удалось бы скрыться, не налети она на Ляо Чжун-кая. Мгновенно оценив ситуацию, он вскинул наган-самовзвод и спустил курок. Вскрикнув от боли, женщина упала на каменные плиты двора. Высвобождая гранату из ее судорожно сведенных пальцев, Ляо увидел седые пряди в толстом жгуте ее волос.
— Эй вы, храбрецы! — сердито крикнул Ляо солдатам. — Чем зря глазеть, перевяжите лучше ей руку.
— Виноваты, господин начальник, растерялись, — отозвался пожилой солдат, отводя глаза в сторону.
В сторожевом павильоне Ляо Чжун-кай лично допросил задержанную. Она довольно быстро пришла в себя, жадно выпила воды и, покачивая забинтованную руку, словно ребенка, стала рассказывать. Граната предназначалась для президиума съезда, а бросать гранаты она умеет метко, просто ей сегодня не повезло.
— Скажи нам, женщина, сколько монет ты получила за свое черное дело? Ведь не сама же ты до него додумалась, — поинтересовался полицейский комиссар.
Арестованная равнодушно посмотрела на него, затем с явным сожалением стала разглядывать подол халата, забрызганный кровью.
— Деньги я отдала брату, его семья с голода помирает в деревне, а старика отца уже месяц держат в плавучей тюрьме. — Она скорбно поджала губы и больше не проронила ни слова…
Из-за этого происшествия Ляо Чжун-кай появился в зале для заседаний только после перерыва.
На деревянной галерее у южного входа в зал толпились корреспонденты, китайские и иностранные, фотографы и даже один или два кинооператора.
Внизу, у галереи, за длинным столом президиума Ляо увидел Сунь Ят-сена. К свободному месту рядом с ним пробирался Бородин. Он явно был чем-то озабочен. «Большевик!» — отчетливо пронеслось по залу. Ляо с трудом протискивался через переполненный зал к столу президиума. Он сел на свое место, где была закреплена табличка с его именем. Сунь Ят-сен заметил появление Ляо и кивнул ему. Он только что закончил свою приветственную речь съезду, и бурная реакция, вызванная ею, еще не улеглась. В самом центре зала, привлекая всеобщее внимание, группа молодых делегатов громко скандировала: «Да здравствует три установки Сунь Ят-сена! Да здравствует союз с Советской Россией! Да здравствует союз с Коммунистической партией Китая! Да здравствует союз с рабочими и крестьянами!» В этой группе Ляо Чжун-кай разглядел Цюй Цю-бо, того самого журналиста, который год назад вернулся из Москвы. Теперь он был деканом факультета общественных наук в университете, который открылся летом прошлого года в Шанхае. Среди профессоров и в администрации университета было много коммунистов.
Место Ляо оказалось рядом с Ли Да-чжао. Пекинец коротко кивнул Чжун-каю, придерживая рукой расшатанную дужку очков.
— Как прошло открытие? — спросил Ляо. Не отрывая глаз от зала, Ли ответил:
— Торжественно и приподнято. Делегаты стоя трижды поклонились знамени Гоминьдана и один раз — Сунь Ят-сену. Потом оркестр исполнил гимн, а потом начались поздравительные речи.
Ляо Чжун-кай едва сдерживал себя, чтобы не рассказать Ли Да-чжао про женщину с бомбой, но он понимал, что такая новость может внести переполох.
В зале наконец установилась тишина. И вдруг Ляо заметил, что Ли Да-чжао чем-то встревожен. Он хмурился и напряженно всматривался в зал. Ляо проследил за его взглядом и увидел, что он смотрит на Фэн Цзы-ю, одного из ярых правых. Лицо у того исказилось, он весь подался вперед. Подняв над собой сжатые кулаки, он вдруг пронзительно крикнул: «Долой коммунистов! Долой большевиков!» А кто это рядом с Фэном? Кажется, Чан Кай-ши? Конечно, это он в своем щегольском френче и гоминьдановском широком галстуке, это его характерная поза — развалился на стуле, — и палец о палец не ударит, чтобы заткнуть крикуну рот. Кто-то по соседству сделал попытку урезонить грузного, побагровевшего от крика Фэна, но тот не унимался. Сзади к нему подскочил Цюй Цю-бо, схватил за плечо. Фэн взвизгнул: «Ах ты, большевик! Будь проклят, продажный бандит!» Ляо видел, как Сунь Ят-сен, изменившись в лице, покосился на Бородина и проговорил что-то, но Бородин, плотно сжав губы, продолжал смотреть прямо перед собой. Ляо Чжун-кай недоумевал: почему Сунь Ят-сен не оборвет Фэна? По залу кое-где уже пополз смех; зазвучали негодующие возгласы. И вдруг понял — Сунь хочет, чтобы основная масса делегатов сама дала отпор Фэну. Это было рискованно, своего «оратора» могли поддержать правые. Но вдруг Сунь Ят-сен решительным жестом оборвал Фэна.