Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 52)
— Бедный мой Торадзо! — тихо произнес Сунь. — Если это признание — источник твоей душевной боли, забудь о нем! Я давно догадался, что в жизни тебе было уготовано не то место, которое бы ты выбрал, будь твоя воля.
— Ты прощаешь мне? — Торадзо заглянул Суню в глаза.
Ответ друга ошеломил его.
— Разве я судья тебе? Я ведь знаю и люблю другого Торадзо, того, кто не раз выручал меня из беды, человека благородного и самоотверженного, которому я бывал обязан жизнью. И давай больше не возвращаться к этому разговору. Посмотри лучше, какая за окном красота!
Сунь погасил свет и поднял штору. Их взорам открылась зимняя ночь в дымке легкого тумана.
— Жизнь вечна, дорогой Торадзо. К вечности идет человек, который живет для других.
— Нам опять не по пути, — усмехнулся Торадзо. Он уже пришел в себя от этого разговора, к которому так долго готовился, и сейчас испытывал легкое разочарование от великодушия друга. — Скоро мне собираться в дорогу, откуда нет возврата.
— Бросил бы ты толковать о смерти. Оставайся у меня в Шанхае. В моем доме тебе будет хорошо.
— Спасибо. Я не могу. Скоро приезжает с Кюсю мой сын.
— А жена?
— Не знаю. Вряд ли. У нее есть все основания не страдать по мне. Слишком много горя причинил я ей в свое время.
Они продолжали стоять у окна в темной комнате. Начинало светать. Скоро утро, а с ним — разлука. И каждый из них знал, что уже навсегда.
Последняя весна
За многие века мировой истории появились тысячи вождей и ученых с красивыми словами на устах, которые никогда не проводились в жизнь. Ты, Ленин, — исключение. Ты не только говорил и учил, но претворил свои слова в действительность. Ты создал новую страну. Ты указал нам путь для совместной борьбы. Ты встречал на своем пути тысячи препятствий, которые встречаются и на моем пути. Я хочу идти твоим путем, и хотя мои враги и против этого, но мой народ будет меня приветствовать за это…
…Переговоры с Советами подведут доктора Суня к последней черте.
…Хорошая порция горячего свинца образумила бы друга Кремля и послужила бы предостережением левым гоминьдановцам и коммунистам. Рано или поздно, а красный Кантон будет уничтожен!
…Ляо Чжун-кай, ближайший помощник Сунь Ят-сена, опять вызвал возмущение респектабельной публики, потребовав на митинге в городском театре единодушного одобрения курса левого руководства Гоминьдана на союз с Советской Россией. Надо полагать, что Гоминьдан не пойдет на поводу у левых и найдутся люди, сумеющие заткнуть им рот…
Из буржуазных газет
Южное правительство заняло в Гуанчжоу старинный одноэтажный особняк на одном из холмов в районе Сигуань. Тут же поселился и Сунь Ят-сен с Цин-лин, на другой половине дома.
В приемной тихо, прохладно. В низких серебряных вазочках свежие цветы — их аккуратно меняет Цин-лин. На полу тростниковые циновки. В простенке между окнами большой портрет Ленина.
Сунь недавно вернулся из города. Новости были плохие: Чэнь Цзюн-мин готовится двинуть войска на Гуанчжоу. С Севера грозят У Пэй-фу и Цао Кунь[29]. Япония наотрез отказалась вернуть Китаю Люйшунь и Далянь.
Но сегодня Сунь ждал своего нового политического советника и крепко надеялся на эту встречу. Лев Карахан[30], рекомендуя его, писал Сунь Ят-сену: «Тов. Бородин — один из старейших членов нашей партии, много лет участвовавший в революционном движении в России. Считайте, пожалуйста, т. Бородина не только представителем правительства, но и моим личным представителем, с которым Вы можете говорить так же дружественно, как со мной».
Через пятнадцать минут Бородин будет здесь. Немного волнуясь, Сунь Ят-сен наглухо застегнул френч.
Русский большевик оказался высоким, широкоплечим человеком. Его лицо, крупное, худощавое, казалось грубо высеченным из камня — так резки были его черты. Острые, небольшие глаза, твердая складка губ под нависшими усами и, совершенно неожиданно, детская ямочка на крутом, гладко выбритом подбородке.
Они сидят в гостиной друг против друга.
Двери на веранду широко распахнуты, и Бородину видно, как жена Сунь Ят-сена госпожа Суп Цин-лин вместе с Хэ Сян-нин, женой Ляо Чжун-кая, готовятся к небольшому приему.
— Прошу к столу, — мягко выговаривая английские слова, приглашает Цин-лин, появляясь в комнате. — Думаю, что за чаем беседа потечет живее.
Михаил Маркович улыбнулся. Он сразу почувствовал себя своим среди этих людей.
Они перешли на веранду. День — на редкость сухой и прозрачный, а ведь стоит октябрь. На столе блестящий серебряный чайник, а рядом с ним — фарфоровый и такие же голубые чашки. Над стеклянной вазочкой с сиропом гудит пчела. Вокруг стола плетеные бамбуковые кресла. «Уютно и приветливо», — думает про себя Бородин.
Он одет, несмотря на жару, в темный костюм с жилетом, подбородок упирается в туго накрахмаленный воротничок. Разговор продолжается и на ходу. Учитывает ли новый советник сложность обстановки на Юге?
— Конечно, — уверенно отвечает Бородин Сунь Ят-сену.
Они садятся к столу, поднимают крошечные чашечки с рисовой водкой. Чашечка так мала, ровно на один глоток, и так хрупка, что Бородин боится ее раздавить своими грубыми рабочими пальцами.
— В Гуанчжоу чудесный климат, — говорит он, любуясь яркой зеленью сада, — а я представлял себе, что у вас тут бесконечные дожди.
— Ваши представления с истиной не расходятся, мистер Бородин, у нас часто бывают грозы и тайфуны. Вам будет здесь нелегко, — многозначительно отвечает Сунь Ят-сен.
Ляо Чжун-кай в подтверждение его слов кивает головой. Бородин понимает: оба подразумевают под этими словами не только влажный кантонский климат, плохо действующий на новичка, но и сложную обстановку в городе, в провинции и в самом Гоминьдане. О многом Бородин был, конечно, достаточно осведомлен, но всей запутанности и сложности положения он еще себе не представлял.
— Ну, коли речь идет о знаменитых водяных кантонских смерчах, то это не так уж страшно. — И в самом деле, в жизни Бородину пришлось повидать немало. Куда только ни забрасывала его судьба! Рига, Женева, Стокгольм, Лондон, Бостон, Чикаго… Едва в июле 1918 года он возвратился в Москву и начал привыкать к новому облику города, как по поручению партии вновь выехал в США с письмом Ленина к американским рабочим. Что же касается Гуанчжоу, то это не самое страшное место на земном шаре.
— Вот и отлично! Я так ждал вашего приезда, — признался Сунь Ят-сен и неожиданно улыбнулся, весело и задорно. — Что же это получается, мистер Бородин! Мы с вами беседуем по-английски, иначе говоря, на языке империалистов, наших колонизаторов. И впервые английский язык служит делу китайской революции: он служит средством передачи нам русского революционного опыта.
Все рассмеялись.
— Кстати, — уже серьезно продолжал Сунь Ят-сен, — расскажите-ка нам о Москве, но прежде всего о товарище Ленине. Что, Владимир Ильич очень болен? II поподробнее, пожалуйста. Я интересуюсь этим и как врач.
Бородин помрачнел. Когда он собирался в Китай, здоровье Ленина, подорванное напряженнейшим трудом и тяжелым ранением в 1918 году, резко ухудшилось.
— Ленин все еще болен. Когда я уезжал, он находился на лечении в Горках под Москвой.
На веранде стало тихо. Неслышно подошла и опустилась на стул рядом с Бородиным Цин-лин. Хэ Сян-нин присела на подлокотник кресла, занятого ее мужем Ляо.
Сунь Ят-сен задавал Бородину, должно быть, слишком профессиональные вопросы. Бородин затруднялся на них ответить. Это было естественно: ведь Бородин не врач. Но зато он рассказал несколько эпизодов, которые поразили Суня.
В мае восемнадцатого года Ленин настоял на строгом выговоре управляющему делами Совнаркома за то, что тот самовольно повысил Ленину зарплату. В день своего пятидесятилетия Ленин прервал хвалебные выступления соратников и строго предупредил коммунистов относительно опасности, которую таит в себе зазнайство.
— Ленин отстаивает нашу миролюбивую внешнюю политику. Он — за деловые связи со всеми странами. Но это не означает потери революционной бдительности. Ленин неустанно призывает нас быть намеку, крепить оборону Страны Советов.
«Да-да, — думал Сунь, цепко схватывая суть рассказа Бородина, — Гоминьдану тоже нужна собственная революционная армия, подобная Красной Армии, которую создала у себя Страна Советов. Не наемники, воюющие ради денег, а преданные революции солдаты должны встать под ее знамена. И, как воздух, нужны сейчас военные кадры».
— Мы организуем военную школу, которая будет готовить офицеров, — заявил Сунь Ят-сен, — Я много думал об этом и даже намеревался сам стать во главе такой школы. — Он обвел взглядом веранду и только тут заметил, что появились Ху Хань-минь, Чан Кай-ши и Ван Цзин-вэй. Когда они успели войти? Сунь перехватил напряженный взгляд Чан Кай-ши.
— Мы будем учиться у Советской России, — твердо заявил Сунь Ят-сен, стараясь не замечать кислой гримасы Ху Хань-миня. — Если, конечно, мы хотим успешно завершить революцию.
Через некоторое время Сунь Ят-сен официально назначил Бородина главным политическим советником по реорганизации Гоминьдана.
Решение Сунь Ят-сена встретило глухое, но упорное сопротивление правых. При первой же встрече с Ху Хань-минем Сунь Ят-сен объявил ему, что просил товарища Бородина, опытного партийного работника, стать инструктором Гоминьдана и помочь партии овладеть русскими революционными методами борьбы, реорганизовать Гоминьдан так, чтобы он шел в союзе с китайскими коммунистами, ориентируясь на помощь Советской России. А если правые будут ему ставить палки в колеса и по-прежнему настаивать на разрыве с коммунистами, он распустит Гоминьдан, а сам вступит в ряды Коммунистической партии Китая. Вот так, а уж у Сунь Ят-сена слово твердое!