Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 38)
— Если вы склонны поступать так с верными вам людьми, то можно понять, почему все у нас в Поднебесной идет вкривь и вкось. Я… я… конечно, ничего больше советовать вам не буду. Однако, как великолепно жить в нашей стране! — патетически воскликнул Лян уже возле двери.
Президент не привел свою угрозу в исполнение. Он считал, что Лян Ци-чао и так притихнет, но все-таки на всякий случай Юань распорядился наложить запрет на публикование любых работ «первоклассного таланта».
Глава шестая
ГЕНЕРАЛИССИМУС
Я никогда не лелеял столь модной в последнее время мысли о захвате власти и не нуждаюсь в предостережениях на этот счет. Я предан тем принципам, в которые твердо верю и от которых не отступал ни на шаг, что бы это мне ни сулило — жизнь или смерть, счастье или горе.
Секретарь для связи Сун Ай-лин работала с Сунь Ят-сеном последние дни. Она выходила замуж. Ее официальная помолвка с господином Кун Сян-си состоялась поздней весной 1915 года.
Токийский особняк Кун Сян-си в одном из фешенебельных районов японской столицы поражал сказочной роскошью. Драгоценные ковры, вывезенные из стран Среднего Востока, устилали комнаты обоих этажей дома, окруженного массивной чугунной решеткой. Стены просторного холла с дубовыми панелями на английский манер украшали подлинники знаменитых европейских мастеров — Тернера и Гальса. И рядом с ними — копия с известной во всем Китае фотографии императора Пу И в двухлетнем возрасте. Топорщится жесткий атлас длинного халата, на круглой шапочке поблескивает жемчуг. У императора плаксивая рожица с полуоткрытым ртом, правая бровь поднята неестественно высоко. Император низложен, но вместе с многочисленной семьей продолжает жить в Пурпурном городе и ежегодно получать огромные суммы на содержание от правительства Юань Ши-кая. Да и сам президент — частый гость в императорских покоях. Так что портрет весьма уместен. Под картинами — в тяжелых серебряных вазах знаменитые цейлонские орхидеи.
В этот день вместительный особняк известного финансиста заполнила пестрая толпа приглашенных. Светлые европейские туалеты дам смешались с узкими кимоно из парчи и шелка. В этой пестрой, душистой, чуждой ему толпе Сунь Ят-сен чувствовал себя не вполне уютно. Заметив это, — Сун Ай-лин взяла его под руку.
— Пойдемте, сяньшэн, я представлю вас своим сестрам.
В небольшой гостиной навстречу им поднялись с бархатной кушетки две молоденькие девушки.
— Разрешите представить, сяньшэн? Мои младшие сестры.
Сунь Ят-сен равнодушно скользнул взглядом по красивому фарфорово- розовому личику младшей, шестнадцатилетней Мэй-лин. Она низко присела перед ним. Ожерелье с крупными сапфирами сверху казалось чрезмерно тяжелым для тонкой девичьей шеи. Кончиками пальцев Мэй-лин грациозно придерживала широкую голубую юбку. Средняя из сестер, Цин-лин, вместо реверанса протянула ему руку, маленькую, тонкую, но, как оказалось, сильную. «Играет в крокет или теннис», — невольно подумал Сунь, внимательно разглядывая ее лицо. На Суня испытующе смотрели удивительно одухотворенные глаза цвета неотшлифованного темного агата. Внезапно Сунь ощутил глубокое волнение. Оно передалось девушке, и она смущенно опустила длинные ресницы, бросавшие легкую тень на щеки. «Почему совершенная красота причиняет боль?» — подумал Сунь Ят-сен.
— А ведь я вас знаю, мисс Сун, — невольно вырвалось у него.
— Откуда же, господин Сунь Ят-сен? — голос у нее был мягкий, низкий, как у альтовой скрипки. — Я долгие годы провела в Америке. В Токио я всего одну неделю — приехала на помолвку старшей сестры. — Голова ее слегка покачивалась в такт словам. — Вот о вас я слышу часто — имя доктора Сунь Ят-сена известно всему миру.
— Скажите лучше — имя неудачливого президента первой Китайской республики, который без боя сдался продажному генералу. Но давайте поговорим о другом. Хотите, я расскажу вам, где я вас увидел впервые? Это было много лет назад. Тогда ваши родители жили в Гонконге, и ваша большая фотография красовалась на письменном столе в доме вашего отца Чарльза Суна. Жаль, что он болен и не приехал в Токио, я с удовольствием встретился бы с ним — он много помогал нашему Союзу. А фотография была чудесная.
— Вот как? — она вспыхнула от удовольствия. Но тут же спохватилась. — Воображаю, каким гадким утенком я там выгляжу.
— Вы и ребенком были прекрасны, — тихо сказал Сунь Ят-сен, но Цин-лин вряд ли это расслышала — в соседней гостиной оркестр заиграл бравурный вальс.
Перед Цин-лин вырос молодой офицер. Он склонился в низком поклоне.
— Вы позволите?
Цин-лин подала ему руку. В дверях три сестры одновременно оглянулись, и Сунь Ят-сену запомнилось на всю жизнь: словно в дубовой раме, три юные девушки с высокими, несколько тяжеловатыми прическами, такие похожие и такие разные[22].
В разгар бала Сунь Ят-сен незаметно покинул особняк. Ему захотелось немного побродить, потянуло вдруг в парк Уено, где когда-то при свете луны любовался он маленьким зеркальным озером. Как и тогда, стояли последние дни мая, и вода в озере отливала чистым серебром. На западе в небе догорал последний отблеск вечерней зари. Чувство щемящей радости и обновления владело им.
Сейчас красота природы, как никогда, будоражила его, будила воспоминания о минувших победах и поражениях. Сердце его все в рубцах и ранах. Но сегодня оно молодо — и жизнь прекрасна. Цин-лин, Цин-лин!
В эту ночь Сунь решил, что больше не увидит ее никогда.
Они встретились очень скоро, в начале августа, у ворот его дома. Все это время он находился в состоянии приподнятой взволнованности и предвкушения чуда.
Он услышал дверной колокольчик, но открывать не пошел — друзья настаивали, чтобы он сам двери не открывал, когда бывал один в доме. Услышав второй, третий настойчивые звонки, Сунь заколебался. Он подошел к калитке и резко распахнул ее. На него в упор смотрели девичьи глаза.
— Извините, видите ли, я… — смущенно пробормотала девушка, не отводя, однако, взгляда.
— Здравствуйте, мисс Сун, — он вдруг заметил, что зеленый китайский халат, который он носил дома, надет наизнанку. «Предзнаменование неотвратимых перемен… Еще немного, и я начну верить в приметы», — усмехнулся Сунь про себя.
— Что же мы стоим? Входите, прошу вас, мисс Сун.
Она пошла по узкой дорожке впереди него к дому. Он смотрел на тоненькую легкую фигурку, одетую в строгий серый костюм. Серая шляпка с маленькими полями и букетиком искусственных фиалок украшала ее голову. Переступив порог, Цин-лин остановилась и, бросив на Суня быстрый горячий взгляд, произнесла:
— А я к вам по делу. Сестра мне сказала, что место секретаря для связи у вас до сих нор вакантно. Я думаю, будет справедливо, если оно перейдет ко мне… — Сун Цин-лин улыбнулась, — по наследству.
— И вы не боитесь?
— Чего?
— Да всего того, что вас ждет в этом случае. Я — эмигрант, живу на полулегальном положении. И вообще вся моя деятельность связана с огромным риском. Подумайте хорошенько.
Не слушая сбивчивых возражений, он провел ее в крошечную приемную, отгороженную от основной комнаты узким шкафом и циновкой, и скрылся в нише, чтобы приготовить прохладительный напиток.
Цин-лин осмотрелась. Очевидно, приемная одновременно служит и гостиной. Посреди комнаты стоял круглый стол, очень низкий, застланный чистой скатертью и окруженный черными стульями. Это была дань Европе. Вдоль стен тянулись ниши. Обычно японцы держат в них посуду, цветы, постельные принадлежности; здесь их заполняли книги по истории, искусству, медицине. Над одной из ниш висели две картинки, пришпиленные к стене канцелярскими кнопками. Одна — с видом Фудзиямы, другая изображала фигурку мальчика. Мальчик стоит на речном берегу и сосредоточенно смотрит, как пенятся глубокие воды. В картинке чувствовалась скрытая сила. Очевидно, художник обладал незаурядным талантом и явно принадлежал к китайской школе.
— Вам нравится? — раздался за спиной Цин-лин голос Суня.
— Очень! А кто художник?
— Это очень старая история, мисс Сун. Когда-нибудь я расскажу ее вам. Она со мной всю жизнь, эта картина. А написал ее мой самый первый настоящий друг и соратник. Звали его Лу Хао-дун. Он попался в руки цинов во время нашего первого неудавшегося восстания.
— Я знаю…
— Его казнили.
— Простите, я не подумала, вам, наверное, больно вспоминать.
Он прижал руку к сердцу.
— Вспоминать! Я никогда этого не забываю, оно здесь, во мне!
Женитьба Сунь Ят-сена на своем секретаре Сун Цин-лин прошла почти незамеченной — об этом знали лишь самые близкие друзья. Впервые в жизни Сунь почувствовал себя по-настоящему счастливым — рядом с ним была женщина, прекрасная своей молодостью, энергией, преданная делу, которому он посвятил себя. Теперь у Суня был свой дом, куда он возвращался после трудного дня, дом, где собирались его друзья и единомышленники, где ждала его Цин-лин, жена, любимая.
Однажды, разбирая вечернюю почту, Сунь протянул Цин-лин письмо, адрес на конверте был написан рукой Чарльза Суна.
— Что пишут из дому? — полюбопытствовал он, когда Цин-лин свернула письмо и вложила обратно в конверт. Цин-лин ответила не сразу. Письмо огорчило ее: отец не одобрял замужество своей средней дочери. Он считал себя добрым христианином и не признавал брака, не освященного церковью.