Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 40)

— Что же ты предлагаешь, Цин-лин?

— Ты сам твердишь, что революции дорог каждый человек. Вот я и подумала…

— Ну хорошо, хорошо… Пошли ему приглашение побывать у нас в ближайший вторник.

Судьба и в самом деле сыграла с Чан Кай-ши злую шутку: в один миг он остался без гроша, без друзей, без покровителей. Генерал Чэнь Цзюн-мин, заносчивый солдафон и невежда, у которого Чан Кай-ши последнее время служил инструктором, заметив пристрастие молодого офицера к постоянному манкированию своими обязанностями, отказался от его услуг. Впрочем, полоса невезения у Чана началась гораздо раньше, еще в шестнадцатом году, и повинен в этом не кто иной, как Юань Ши-кай. Мерзкий старикашка успел казнить богатого родственника Чан Кай-ши, чьему покровительству молодой человек был обязан блестящим началом своей военной карьеры. На кого он только впоследствии не пробовал делать ставку! Трезвый ум подсказал Чану, что в нынешней обстановке наибольшее количество шансов возглавить республику на Юге имеют революционеры. Сунь Ят-сену для этого понадобится армия, и если Чан на этот раз ставит на Сунь Ят-сена, то ему следует заявить о себе погромче. Но он должен предстать перед Сунь Ят-сеном официально, с солидным рекомендательным письмом. И Чан обратился за рекомендациями к нескольким китайским эмигрантам в Америке. Наступило томительное ожидание. Служба в захудалой шанхайской конторе, скучнейшая деловая переписка и почти всегда свободные вечера, которые нечем заполнить. Собственно, знакомых у него достаточно. Но поддержание знакомств требует денег, а денег с трудом хватает только на самое необходимое. Приходится отказываться от прежних привычек. Теперь он закупает провизию у мелких разносчиков — так она обходится дешевле. Он задолжал торговцу углем, продавцу риса и даже в лавку, где ежедневно покупал ведро кипятку. Это единственная роскошь, которую он еще позволял себе, вернее, утренние умывания горячей водой создавали иллюзию той самой роскоши, о которой он мечтал. Каждую субботу после работы Чан Кай-ши отправлялся на биржу. Нет, не играть, а чтобы хоть издали посмотреть, вдохнуть воздух роскошной жизни[24].

Длинное, узкое помещение занимало весь нижний этаж красного кирпичного дома с четырехугольной башней под черепичной крышей. Каждая мелочь вызывала здесь у Чана внутренний трепет: и высокие, в виде арок, окна, и лепные карнизы, в извилинах которых гнездилась мохнатая пыль, и пол, вымощенный щербатым плитняком, и часы с огромным циферблатом, висевшие на стене напротив входа.

Пристроившись на тесном балконе для публики, Чан Кай- ига с бесстрастным лицом наблюдал за огромной грифельной доской, помещенной внизу под часами, сгорал от зависти к тем, кто принимал участие в этом священном действии, несущем богатство или разорение, ошеломляющий взлет или головокружительное падение. Ах, если бы у Чана было хоть немного денег! Он верил в свою удачливость. И чем выше залетал он в своих мечтах, тем безрадостнее было возвращение в грязный китайский квартал, в темную комнатушку, с холодным земляным полом, не покрытым даже самой дешевой циновкой.

Как-то, перебирая в памяти имена тех, к кому можно было бы обратиться за помощью, он вспомнил о своем дальнем родственнике Цин Кане. По словам матери, он знал Чана еще ребенком. И почему до сих пор ему не пришло в голову обратиться за помощью к дяде?

Цин Кана, преуспевающего владельца крупного магазина в Париже, разжалобило письмо племянника: Чан Кай-ши яркими красками живописал свое бедственное положение. Вскоре «бедняк» Чан получил солидный почтовый перевод и рекомендательное письмо к доктору Сунь Ят-сену. Деньги дали возможность расплатиться с некоторыми долгами, а письмо — нанести визит Сунь Ят-сену.

Собираясь на Мольер-рю, шанхайскую улицу, где жил Сунь, Чан Кай-ши оделся тщательнее обычного. Черный костюм, белая манишка и модный галстук бабочкой, в руках — тоненькая тросточка, подарок любовницы.

В гостиной у Сунь Ят-сена стояла приятная прохлада, в углу монотонно жужжал вентилятор. Пока Сунь внимательно читал рекомендательное письмо, Чан оглядывал комнату. Мебель здесь была совсем простенькая, такие же занавески и ковер. Впрочем, комната чем-то походила на своего хозяина. Чана поразила простота Сунь Ят-сена в обращении, его лишенная и намеков на роскошь одежда. Сунь Ят-сен встретил гостя радушно. Да, они знакомы с Цин Каном. Встречались не раз, когда Сунь бывал в Париже, Цин Кан — добрый патриот и сторонник республиканских порядков в Китае. Солидную часть своих доходов он жертвует на революцию.

Обедом распоряжалась сама госпожа Сун Цин-лин. После обеда они перешли в кабинет. На маленьком круглом столике стояли бутылка виски и сифон. Сунь налил гостю из бутылки, себе — из сифона.

— Я давно мечтал о беседе с вами, господин Сунь Ят-сен, — почтительно произнес Чан Кай-ши. Глоток виски прибавил ему храбрости. — В наше время редко удается поговорить с кем-нибудь откровенно.

Сунь Ят-сен бросил на Чан Кай-ши быстрый взгляд.

— Что вы скажете о Лу Жун-тине, господин Чан Кай-ши?

— Гнусный предатель, вот кто он! И скажу вам, сяньшэн, ни одному из южных генералов доверять нельзя.

— Но ведь он возглавляет армию.

Мысли Чан Кай-ши заметались. Он почувствовал, что должен сейчас сказать что-то такое, от чего будет зависеть вся его жизнь. Сунь ждал ответа.

— Видите ли, сяньшэн, — неуверенно, как бы нащупывая почву, проговорил Чан Кай-ши, — революции нужна собственная армия.

Кажется, угадал! Лицо Сунь Ят-сена просветлело.

— Ну, до этого еще далеко. Однако думать об этом надо. А каковы ваши политические взгляды, господин Чан?

— Разные теории — это не по моей части, я никогда не испытывал склонности к теориям.

Недоумение, появившееся в глазах Суня, дало ему понять, что на этот раз он совершил грубый промах.

— Я простой солдат, сяньшэн. То есть я хочу сказать, что всей душой приветствую республику, но я простой солдат. — Чан Кай-ши разыграл простодушие… — Если бы вы только знали, сяньшэн, как я ненавидел Юань Ши-кая! — голос Чан Кай-ши звучал искренно. Это и в самом деле было так. — Меня привело к вам горячее желание верой и правдой служить революции, лично вам, сяньшэн. — Чан выпрямился на стуле и, не мигая, смотрел в глаза Сунь Ят-сену.

— Хорошо, — сказал Сунь, постукивая пальцами по столу, — мы еще вернемся к вопросу о возможности использовать ваши знания на благо республики. А сейчас, к сожалению, я должен ехать, у меня встреча со студентами. Приходите через два-три дня, мы с вами потолкуем подробнее. — Сунь Ят-сен не спускал с гостя пристального взгляда. Что-то не нравилось Суню в этом человеке. Но перед ним лежало рекомендательное письмо от Цин Кая из Парижа.

— Я не стану просить вас ни о чем, что может вас затруднить, — с достоинством сказал Чан Кай-ши, поднимаясь с места, — но позвольте мне кое о чем вас спросить: могу ли я рассчитывать на участие в следующем решительном выступлении против Севера? Доверите ли вы мне хотя бы батальон? Я кадровый офицер, и мои скромные способности могут пригодиться.

Кажется, эти слова произвели на Сунь Ят-сена должное впечатление.

— Дельное предложение, — ответил Сунь дружелюбно, и в его тоне Чан уловил немного больше теплоты, чем прежде, — хотя многого я, конечно, вам обещать не могу. До открытых боев пока еще далеко. Но безусловно, вы могли бы быть полезным уже и теперь. Что вы скажете, если я предложу вам давать уроки стрельбы нашей молодежи? Деньги для аренды стрельбища у нас найдутся.

— Располагайте мною по собственному усмотрению, — Чан вытянулся и щелкнул каблуками лакированных туфель.

После ухода Чана на душе у Суня остался какой-то смутный осадок. Вспомнился Хуан Син, умерший совсем недавно. Это он много лёт назад, пылкий и молодой революционер, обучал в Токио китайских студентов обращению с винтовкой и пулеметом. А теперь его место займет этот молодой хлыщ — вот оно выскочило само собой определение. Может, и нельзя судить о человеке по первой беседе, но Сунь никак не мог отделаться от сопоставления Чана с Хуан Си-ном. Было ясно, что новый его знакомый далек от того, чем жил Хуан Син и чем живет он сам, Сунь.

Поезд мчался навстречу холодным ливням и ветрам, которые обрушивались в этот год на Приуралье и Сибирь без того благодатного перехода от лета к осени, который зовется бабьим летом. Дождь косыми тугими струями хлестал по окнам вагонов, но, казалось, мерно и монотонно лил на поля, на пятнистых унылых коров, на редкие полустанки.

Сутолока, которая неизбежно сопутствует отправлению поезда, улеглась, и пассажиры, шелестя газетами, начали исподволь присматриваться друг к другу.

Советский дипкурьер Федор Иванович Птицын, по паспорту — Федор Соколов, делая вид, что рассматривает журнал с шахматными этюдами, переживал разлуку с женой, которой по долгу службы не имел права рассказывать, зачем, куда и надолго ли уезжает. Возвращение его состоится гораздо позднее, чем запланировано в Москве. Слишком уж далек этот Кантон — Гуанчжоу, разве сравнить нынешний вояж с прошлогодней поездкой в Стокгольм! От такой мысли настроение Федора совсем упало. Но лицо его оставалось спокойным, даже безмятежным, взгляд узких серых глаз равнодушно скользнул по соседям и снова обратился на шахматные этюды. Вошел проводник в синей форме, принес чай. Полная, румяная дама, сидевшая напротив Птицына, открыла плетеную сумочку, похожую на корзинку, и принялась но русскому обычаю сердечно угощать попутчиков домашней снедью.