Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 42)
Мы тоже, как и Вы сами, сталкиваемся с беспримерными трудностями на нашем пути. Окруженные стальным кольцом штыков империалистических правительств, наемников буржуазии — чехословацких орд и русской буржуазии, стремящихся восстановить монархию в России, мы отрезаны от наших друзей, южнокитайского пролетариата. В течение двух месяцев связь с Вами была прервана. На Дальнем Востоке распространяются лживые слухи нашими общими врагами через прессу, развращенную банками и капиталистами, слухи, цель которых — скрыть от китайского народа правду, что Рабоче-Крестьянское Правительство живет и ведет мощную и неустанную борьбу, теперь, как и прежде, неся знамя победы пролетариата над мировой буржуазией и европейскими ворами и грабителями.
Наша участь горька и борьба неравная. В этот час испытания, когда империалистические правительства протягивают свои жадные руки с востока и с запада, с севера и с юга, чтобы сокрушить Русскую революцию и отнять у русских крестьян и рабочих то, что они завоевали для себя такой революцией, какую мир никогда раньше не видел, когда к этим грабителям готово присоединиться правительство Пекина, созданное там иностранными банкирами, — в этот момент русские трудящиеся классы обращаются к их китайским братьям и призывают их к совместной борьбе.
Ибо наш успех есть ваш успех, наше уничтожение есть ваше уничтожение.
Сомкнем теснее наши ряды в великой борьбе за общие интересы пролетариата всего мира. Да здравствует трудящийся китайский крестьянин. Да здравствует китайский рабочий. Да здравствует союз между русским и китайским пролетариатами.
С нашими самыми искренними пожеланиями счастья и процветания китайским трудящимся классам и их уважаемому Учителю, д-ру Сунь Ят-сену,
Народный Комиссар
Иностранных Дел Российской Федеративной
и Социалистической Республики Советов».
— Ну вот мы и дождались ответа, Ляо Чжун-кай, — широко улыбнулся Сунь. — Но обрати внимание на дату, Ляо. Первого августа 1918 года. А сейчас апрель девятнадцатого. Письмо было написано девять месяцев назад. Долго идут вести из Москвы.
— Да ведь и наша телеграмма учителю Ленину шла долго. Окольным путем, ничего не поделаешь.
— Эх, нам бы мощную радиостанцию, — мечтательно произнес Сунь, — тогда мы непременно попытались бы установить с Москвой прямую связь. Не как я рад, Ляо, как рад этой московской весточке. Русские нас поддерживают!
Ляо ушел, и Сунь Ят-сен снова взял письмо. Господин Чичерин в заключение шлет пожелание счастья и процветания китайским трудящимся массам и их уважаемому Учителю доктору Сунь Ят-сену.
— Чичерин — Цзи Цзе-линь, — произнес Сунь фамилию советского наркома на китайский лад.
Это имя было ему знакомо. Весь день он пытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах впервые слышал его. Поздно вечером, перед сном Сунь вышел во внутренний дворик. От земли, разогретой апрельским солнцем, шло тепло, возбуждающе остро пахло молодой зеленью, первыми весенними цветами. Здесь, в тишине, Сунь опустился в шезлонг и стал вспоминать. В далеком 1905 году, возвращаясь на родину через Францию, трое суток прождал он в Марселе рейсовый пароход — в порту бастовали докеры и грузчики. Все эти дни он оставался в номере: к нему приходили китайские эмигранты, искавшие во Франции лучшей доли.
Они приходили небольшими группами и оставались до поздней ночи, слушая Суня, В их улыбках сквозило недоверие — неужто и впрямь на родине совершилась революция и недалек тот час, когда родина, отвергнувшая своих сыновей, снова примет их в свои объятия.
Вечером под окнами гостиницы кто-то подолгу играл на мандолине и женский голос пел всегда одну и ту же песню.
Сунь не различал слов, но мелодия была печальна. Когда все расходились, Сунь тоже выходил подышать прохладой. Он бродил улочками и пытался себе представить, как когда-то по этой древней мостовой маршировали волонтеры марсельского батальона перед отправкой на штурм Тюильри. Этот марсельский гимн звучал потом на баррикадах Парижской коммуны, а впоследствии стал гимном Французской республики. «Как далеко вперед ушла Европа, — думал он тогда, — буржуазная революция для них уже прошлое, а Китай едва приступает к этой задаче».
На второй или третий день своего вынужденного пребывания в Марселе Сунь Ят-сен обнаружил на столике портье телеграмму на свое имя. Телеграмма была из Парижа. Новый русский знакомый Суня желал ему доброго пути и успехов на трудном поприще.
Они познакомились еще в Париже, в том же 1905 году, в доме одного французского офицера. Сунь немного опоздал. Когда он вошел, один из гостей сидел за роялем. Он играл Моцарта. Последние звуки сонаты были похожи на капли весеннего дождя, бьющие по стеклу. Музыка кончилась, пианист подошел к Сунь Ят-сену. Горячо пожимая его руку, сказал:
— Мы, русские революционеры, приветствуем вашу деятельность. Товарищ Ленин внимательно следит за ростом революционного движения в Китае.
Сунь тогда впервые услышал о Ленине.
Новый знакомый поразил Суня своей простотой, любознательностью и осведомленностью. Он подробно расспрашивал о Китае, о расстановке сил внутри партии. Глаза у него были умные, проницательные. Большой чистый лоб обрамляли рыжеватые волосы, клинообразная бородка и усы аккуратно подстрижены. При знакомстве он назвался Чичериным, Чичериным Георгием Васильевичем.
…Сунь быстро вернулся в дом и бросился к ящику письменного стола. На дне его хранилась старая записная книжка с полустертым «Nota bene» на черной обложке. Сколько лет прошло с тех пор? Тринадцать? Нет, четырнадцать. Вот он, вложенный в книжку твердый квадратик картона — визитная карточка. Оттиснуто по-французски: «Гос-н Орнатский». На обороте быстрой рукой едва заметно начертано: «Г.В. Чичерин». Сунь поднес карточку поближе к глазам. «Да, так и есть, его звали Чичерин…»
«Что ж, здравствуйте, дорогой господин Чичерин, я несказанно рад нашей новой встрече», — мысленно произнес Сунь Ят-сен.
Глава вторая
МАРКО ПОЛО
— …А дела государства с каждым днем запутываются все больше, положение народа становится все хуже. В глухую полночь думы об этом мешают мне заснуть, терзают мне сердце и мозг! Ведь строительство Республики действительно не терпит ни малейшего отлагательства. О народ мой, народ мой! Что у тебя на сердце?
Тревожное настроение овладевало Сунем все сильнее. С каждым днем становилось очевиднее, что Китай никогда не будет по-настоящему свободен, если не добьется экономической независимости. Но Китай нуждался в помощи, помощи бескорыстной. Кто мог оказать ее? Только истинный друг. Лишь одно государство в мире можно было считать таким другом — молодую Страну Советов. В последние годы так явственно проявилась разница в отношении к Китаю западных держав и Советской республики. В искреннем сочувствии Китаю убеждало ее недавнее решение об отказе от русской доли в «боксерской контрибуции». В отличие от новой России, Япония на попытки Китая добиться аннулирования грабительского «Двадцати одного требования» ответила категорическим «нет!».
Сунь все более убеждался, что первым шагом к ликвидации отсталости страны должно стать широкое строительство железных дорог. Прежде они частенько спорили с Хуан Сином об этом. Помнится, Хуан Син считал, что для Китая нужнее металлургия. Сейчас, когда между Севером и Югом наступило перемирие, можно было подумать и об экономике страны. Сунь Ят-сен словно воочию видел, как железнодорожные магистрали пересекут громадную территорию Китая и грохочущие составы понесут жизнь в самые глухие уголки. Чтобы продать зерно, крестьянину не будет нужды тащиться на волах за много ли от дома, да еще платить пошлину, если надо ехать в другую провинцию. Свободная торговля без пошлин, опирающаяся на регулярный транспорт, — вот что нужно Китаю в первую очередь.
Думал Сунь Ят-сен и о внешней торговле. Три крупнейших океанских порта, каждый с пропускной способностью нью-йоркской гавани, могут обеспечить связи Китая с внешним миром. И, конечно, порты должны служить народу, а не иностранцам, выкачивающим из Китая его богатства за океан.
Потом наступит очередь промышленности. Гидроэнергетика, шахты, рудники…
Все эти соображения Сунь записал. На первой странице значилось: «Программа строительства страны», центральное место в ней занял «Промышленный план».
Первым его читателем стала Цин-лин.
— Отчего ты написал свою «Программу» по-английски? — удивилась она.
— Ты не догадываешься?
— Нет, — голос ее звучал неуверенно.
— Во всяком случае, не из пренебрежения к своим соотечественникам. Меня толкнули на это дипломатические соображения.
— Могу я о них узнать?
— Конечно, — засмеялся он. — Тебе не кажется, что наш разговор тоже похож на дипломатическую беседу? Шутки в сторону, Цин-лин, отдай, пожалуйста, рукопись размножить и позаботься, чтобы английское, американское и французское консульства в Шанхае и посольства в Пекине получили по экземпляру.
— Рассчитываешь побудить иностранцев вложить в китайские предприятия свои капиталы?
— Ну, разумеется. Думаешь — не получится? Цин-лин не ответила,
— Что ж ты молчишь? Не веришь в это? Цин-лин положила руки на плечи мужа.
— Послушай, Вэнь, ты уповаешь на помощь империалистов, а сам бросаешь в лицо им обвинения в разбое, грабеже, в развязывании войн. И при этом надеешься, что господам из консульств твой план окажется по душе?